Глава 17. Таблица Менделеева

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 17. Таблица Менделеева

Осень. Делфт засыпало золотой стружкой, багряными копейками, лимонно-персиковыми дольками листвы. Так, наверное, выглядит мистический Золотой город инков. В магазинах появляются тыковки. Разной формы, желтые с зелеными прожилками. Их используют для композиций, выкладывая на улице, на скамейках около домов, создают причудливые композиции внутри в вазах. Голландцы — прекрасные флористы пространства жизни. Отмечаем приход осени. Уютно, тепло. Насыщение красками. Медь, золото, бордо, розово-лимонное, нежное. Чудное переплетенье. Соединение земли, неба, домов, деревьев между. Игра воображения и сил природы.

Я совсем недавно полюбила это время. Вспомнила Пушкина, шелестя ногами, зачерпывая верхний образовавшийся листвой осени слой. Раньше совсем непонятно было, как можно это любить. Дожди, полностью поглощающие время. Солнце. Особенно желанное осенью, как ни странно, яркое, последним теплом, вдогонку, с явным опозданием, извиняясь, дозревает землю Голландии. Лето бывает жарким, тропическим примерно три раза. Сначала в мае становится неожиданно жарко. Закаленные погодой жители сразу же оголяются до кто что может. После зимы особенно бросаются в глаза дети без шапок, голыми ножками торчат из корзинок велосипедов. Детские сиденья родители прикрепляют сначала впереди. Дети привычно обживаются в таком передвижении. Спят на велосипедах, смешно наклонив головки. Едят. Многое чего делается голландцами прямо на велосипедах. Выращиваются дети, взрослеют сами. Первым делом получив традиционно в подарок свой первый, трехколесный. Учатся, женятся. Снова в путь голыми ножками уже своих детей. Традиция. Велосипед как способ жизни, передвижения. Полезно, не загрязняет, вообще здорово. Велосипедная жизнь. Велосипеды попадаются самые разнообразные. Простые, обыкновенные, которые крадутся не раз, не два. Дорогие, всякой всячиной обвешанные, гордо сверкающие отполированным алюминием, с огромными цепями, амбарными замками дорогой породы. Тележка на двоих, закрепленная намертво впереди. Складывающийся так, что можно взять в общественный транспорт, потом раскрыть, ехать дальше по своим делам на многие километры бесплатно, тренируя здоровье. Бережливость, разумность, целесообразность — главная черта нации, специальные дорожки опоясали всю страну. Дорожки обновляются, модифицируются своевременно для удобства граждан. Граждане-велосипедисты настолько привычно шныряют без дорожек прямо перед носами автомобилистов. Те же тихо чертыхаются, но открытого противостояния нет. Сегодня ты велосипедист, завтра автомобилист. Все-все понимают. Разработан особый этикет общения, поддерживающий вежливую коммуникацию — не подрезая пространство друг друга. Поворачиваешь — покажи рукой, куда. Целые вереницы летом свободно разруливают, кто куда, не топча и не калеча. Хотя по началу страшновато попадать в кучу-малу из разноцвета металла, людей. Велосипеды любовно украшаются венками цветочными, гирляндами, снабжены специальными ночными фонариками. Без них ночью ехать нельзя. Оштрафуют. Осваиваешься с явными преимуществами такого передвижения быстро. Привыкаешь, сам становясь частью этой кучи, видишь логику взаимодействия, доброжелательное отношение помогает разобраться. Спасибо. Пожалуйста. Как дела. Нормальные человеческие слова, ставшие здесь нормой. Помощь окажут многие, рядом проходящие. Особенно сначала удивляет, что люди здороваются на улицах, просто прохожие. Дах, хер морган, хер даг, хер авонд. Привет, доброе утро, день, вечер. В зависимости от времени суток. До 12. 00 — утро, потом до шести — день, с шести — вечер, приветствуют соответственно, не путая. Так звучат приветствия по-голландски. Сначала русское ухо режет, понятно, по какой причине. Потом осваиваешься, привыкаешь, сам начинаешь говорить. Смысл не в самих словах, звучаниях, а где как произносишь. На какой территории. Здесь звучит русское самое ругательное музыкой, улыбкой, благостным передаванием хорошего настроения по цепочке. Так приятнее жить.

Пришла мама. Ей много лет, бегает, как спринтер. Приготовила обед. Привезли из России грибов. Сушеные, пахнущие настоящим. Лесом. Домом. Вкусным теплом. Готовили, подавали как большой деликатес. С овсянкой, сметаной ложкой. Вспомнился запах детства. Здешние, самые лучшие, похожие на русские белые, но не они, с маленькой коричневой шляпкой, толстой кремовой ножкой, не пахнут никак, совсем. Смешала вместе, получился запах русский, навар голландский. Вкусно, конечно. Мама сильно хвалила. Хоть я ее балую, она всегда благодарна. Не капризничает — уже можно в этом возрасте. Не ворчит. Я обсуждаю с ней мои темы. Она химик-биолог с отличным теоретическим знанием предмета. Могу говорить. Может выдать любую информацию про атомно-молекулярный мир.

Все мое детство прошло в химии. Я с ней родилась, выросла, умру. Все было подчинено урокам, преподаванию маминому, ученикам. Знала всех поименно. Кто умный, кто нерадивый — такое слово мама употребляла для троечников, — кто гениален. Были такие у нее. Помнит до сих пор. Правда, один перешел в другую школу после ее прихода. Признала ошибки. Повинилась мне в этом.

Школа была хорошая, но обыкновенная. Не английская, не спец, просто хорошая школа, с хорошим директором. Маму взяли. Она подняла преподавание химии в ранг святости. Каждый человек должен знать, как и в какой последовательности вращаются атомы вокруг ядра, сколько их, в какую сторону. Оказывается, самого атома нет, есть только поле его волнового движения. Как это выглядит в жизни, как на самом деле происходит, мама объяснить не могла. Я же, стараясь реально представить, что как происходит, просто вставала в ступор. И материя и волна. Поди в десять лет разберись. Химию в школе преподавали с восьмого, я же после своей учебы приходила к ней в школу, садилась на заднюю парту со старшеклассниками. Слушала, представляла. Что могла. Многие умы вставали в тупик в представлениях. Хороша теория та, что работает. Работало на бумаге. Пока не сделали поздние опыты, пропустив электрон через щель, по-моему, Резерфорд. Позднее еще. Тогда наконец-то смогла представить реально.

Вся моя жизнь состояла из химии. Мама наскоро готовила еду, снова раз за разом обсуждая свою любимую химическо-преподавательскую тему. К восьми моим годам объявила грандиозный проект. Будем создавать таблицу Менделеева. Не саму таблицу — она от Менделеева досталась, продолжалась в моей жизни новыми найденными элементами, которые с полураспадом полным, но очень краткосрочным. Смогли засечь 109, 111.

— Сейчас уже 118, — мирно беседовали мы с мамой, поедая грибной суп на веранде. Обмениваясь новостями под теплым осенним коротким голландским солнцем.

Моя реальность встала на дыбы. Решено было построить таблицу на стене, со всеми движущимися макетами электронов, облаков. Из дерева, металла, целой кучи проводков, из которых я плела изумительные косички тройные и шестерные. Куча распиленной на элементарные участки-домики по размеру фанерки распласталась посреди класса. Маленькие лампочки выполняли функции бегающих по своим орбитам электронов. В каждом домике закономерность. Металлы к металлам, газы к газам. Все, как в природе, стройно. Неохватно. Мама взялась охватить. К ней присоединились родители. Им хотелось донести своим чадам чудеса природы в наглядном виде. Чтобы не только читали, но и видели. Вопрос понимания связи теории с практикой в химии совсем не стоял. Такого было мало. Да разве только в химии? Многие совхозы засыпали кучами азотных удобрений поля. Поскорее свалить, уехать. Тракторных водителей учили химии. Должны были по идее понимать, что дают яд еде, фактически травят население. Не думали. Не соединяли. Не научили. Строили.

Коммунизм.

Маму я стала видеть еще реже. Ездила к ней в школу, стояла за дверью, подглядывала, как идет менделеевская стройка века — так я это про себя назвала. Видела, как растут электронные домики. Мой был пуст. Мама строила. Памятник Менделееву. Заполняла его ячейки. Понятно, как он обрадовался, увидев свое детище на стене школы. Захотел посетить мою маму, увидеть.

Каждый раз, в надежде залучить ее внимание, с ней можно было разговаривать только химически, я волей-неволей выучила этот странный китайский язык формул, кристаллических решеток. Из интереса сливала разные жидкости, делая опыты в ее подсобке, соединяя порой несоединимые ингредиенты. Щелочи. Кислоты. Небезопасное занятие для ребенка. Мне нравилось, когда жидкость с шипением вырывалась из пробирки. Их привозили в деревянных ящиках. Много. Можно смело играть, разбивать.

Детство и отрочество прошло в пробирках. Я ими пила, мыла кисточки, рисуя красками ими же, ожидая окончания химической службы достойного соратника Менделеева. Обычно мама задерживались допоздна. Мне было четырнадцать на торжественном открытии Таблицы. Как водится, завесили белой простыней, потом сдернули. На открытии присутствовали все учителя химии области. Сама пылала гордостью.

Ни у кого в районе. Может, даже во всей стране! Действительно, такого не было. Это правда. Химия не стала моей основной наукой, хотя разбиралась я даже очень. Закончила по собственной инициативе школу юных химиков в питерской Техноложке. Могла поступать на факультет химии без экзаменов. Может, была бы Эйнштейном или Горяевым. Мама не пустила. Одну. В Питер. Побоялась. То, что я учила в школе тогда в пятнадцать лет по собственной прихоти, учат здесь в Голландии по окончании университета. Образование хорошее, глубокое, даже отличное в тех лет России. Вот почему теперешняя русская наука не блещет. Не звучит. Многие имена ученых во всех областях, особенно в прикладных в Европе, в Америке звучат на русский манер с окончанием — фф: Иванофф, Петрофф, Горяефф.

По всему миру.

Извилистый путь.

Известны всем.

Русские.

Ученые.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.