От Невы до Оржа

От Невы до Оржа

Вильбуазен Жювизи-сюр-Орж • Сент-Женевьев-де-Буа • Монлери • Линас • Маркусси • Арпажон • Курсон • Маре • Сен-Сир-су-Дурдан • Сен-Сюльпис-де-Фавьер • Дурдан • Сент-Мем • Сент-Арну-ан-Ивлин

Речка Орж протянулась на добрых полсотни километров и оттого издавна считается вполне серьезной водной артерией Французского Острова. Про нее даже в школе рассказывали в былые времена, да она и теперь с достоинством впадает в Сену. Правда, в тех местах, где она впадает в Сену, такая ныне суета предместья, что и ехать туда тошно. А вот повыше по течению, там, где лежит район со странным названием Юрпуа (иные авторы считают, что у такого названия вполне могут быть скандинавские корни, ибо сами подумайте – Hurepoix) и где долина реки становится уже не предместьем, а тихой провинцией, – там можно еще найти кое-что достойное внимания. Какие-нибудь церкви, дома или, скажем, замки. Например, замок Вильбуазен. Сам замок не слишком впечатляющий, но легенда утверждает, что именно здесь фаворитка короля, прекрасная мадам де Монтеспан, присутствовала на «черной мессе», которую она заказала, чтобы погубить свою соперницу мадам де Ла Вальер. Если верить старинным письменным свидетельствам (и тогдашним свидетельским показаниям), эти страшные мессы требовали жертвоприношений, крови ребенка. Полиция и король расследовали вину маркизы…

Достойным внимания считают стоящий на берегу Оржа городок Жювизи-сюр-Орж (Juvisy-sur-Orge). У въезда в городок, на перекрестке Пирамиды, стоит четырехугольный знак, установленный в 1740 году Академией наук в память о произведенном в 1669 году аббатом Пикаром первом измерении длины земного меридиана (в 1739 году два французских ученых произвели тут второй обмер, что и позволило составить в царствование Людовика XVI новую карту Франции).

В Жювизи осталось кое-что от огромного некогда замкового парка, распланированного в 1657 году самим Ле Нотром. Впрочем, искусственный грот со статуями Аполлона, Геркулеса, Минервы и Пана сооружен был в парке позднее, в начале XIX века. Статуи и фонтаны, установленные на мосту Бель-Фонтен в 1730 году, пришлось перенести из-за расширения госдороги № 7 в 1970 году (и сколько бы ни расширяли эти дороги, автомобилям всегда будет на них тесно). Зато сам по-строенный великим Жак-Анжем Габриэлем в 1728 году мост Бель-Фонтен еще можно увидеть. Сойдя с 7-й дороги, можно полюбоваться и зданием обсерватории знаменитого астронома и писателя Камила Фламмариона, основавшего здесь в 1884 году астрономическое общество в доме, подаренном ему фанатиком астрологии г-ном Мере. На доме – солнечные часы и наивная, в стиле конца XIX века, надпись на латыни: «Ад веритем пер сиенцием» – дескать, к истине через науку. Люди тогда еще верили, что наука приблизит их ко всем тайнам бытия…

Следующим городком на берегу Оржа, представляющим некоторый интерес для французских странников, но исключительный интерес для странника русского, будет городок Сент-Женевьев-де-Буа (Sainte-Genevi?ve-des-Bois) (он находится в двух десятках километров от Парижа, и можно добраться туда, съехав с автострады А6 у поворота на Савиньи-сюр-Орж).

Название свое городок получил в память о чуде, которое совершила покровительница Парижа святая Женевьева: по ее воле в густом некогда здешнем лесу начал бить ключ. Это из области священной истории. Что касается светской истории, истории французской монархии, в которой столь выдающуюся роль играет сердечная (или просто сексуальная) жизнь монархов и их фавориток, то и здесь городок не был обойден историческими событиями. Ибо именно в здешнем лесу, охотясь в угодьях маркиза де Ноая, король Людовик XIV впервые заметил мадемуазель де Фонтанж, которая вытеснила из его сердца (и постели) госпожу де Монтеспан.

Начнем все же с чудесного источника. Рассказывают, что воды его помогли однажды исцелить население соседнего местечка от тяжкой эпидемии. Жители местечка совершили паломничество к источнику, и чудо произошло. Так что и посегодня во второе воскресенье после Пасхи верующие и просто страждущие приходят к этому источнику, лежащему ныне близ дома № 22 на авеню Эскадрильи «Нормандия – Неман». Некоторые авторы возводят существование этого паломничества к друидским временам. Во всяком случае, уже в XI веке здесь стояла церковь, остатки которой были разрушены в ходе каких-то работ в эпоху Реставрации и которую пытались (впрочем, довольно топорно) восстановить полвека спустя.

Мне не раз доводилось бывать в этом самом квартале, где после окончания филфака Ленинградского университета работал «режиссером» (то бишь управдомом) мой друг, смуглый реюньонец Пьер, женившийся на красивой эстонке и нарожавший с ней прелестных детей. Работа у Пьера была завидная, ибо гарантировала бесплатную крышу над головой (а что может во Франции быть дороже крыши?). Пьер приглашал меня на ужин, он научился в Ленинграде готовить прекрасный среднеазиатский плов. Впрочем, независимо от того, что? мы ели у Пьера, мы в заключение моего визита непременно отправлялись к Русскому старческому дому и на русское кладбище. Конечно, в Сент-Женевьев-де-Буа есть и другие досто-примечательности, вроде замкового донжона 1304 года (единственное, что уцелело от замка Гастона Орлеанского, брата короля Людовика XIII). Но ведь донжонов во Франции уцелело много, а вот такой эмигрантский некрополь, как кладбище русской диаспоры в Сент-Женевьев-де-Буа, наверное, вообще на свете один, да и расположенный поблизости Русский дом на улице Косоньер – уникальный старческий дом за пределами России. Так что мы с Пьером, конечно, непременно шли туда всякий раз, когда я приезжал, и без рассказа об этом доме и русском кладбище нам не обойтись.

Бродя по дорожкам в этом редкостном для Франции березняке (Цветаевой, бывшей здесь однажды, и небо над этими березами показалось русским, курским), заново переживаешь перипетии жизней российских изгнанников, а судьбы им выпали бурные и нелегкие: революции, войны, бегство, потеря близких, разоренье, разлуки, жизнь в чужом краю, где никто их не ждал с распростертыми объятьями… Но, конечно, и радости у них были тоже, и любовь, и удачи, и рожденье детей, и вдохновенье, и стихи…

Есть люди, которые обходят кладбища стороной, а есть и такие, что любят бродить по кладбищам («умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего»). Я отношусь к последним, оттого пользуюсь всяким случаем снова побывать в этом уникальном русском некрополе. Думаю, даже краткий рассказ о такой прогулке небесполезен. С одной стороны, он как бы приближает к родному дому тех, кому пришлось умереть на чужбине. С другой – он и родине может напомнить о ее заброшенных на дальний край Европы детях. Заодно он и нам может многое напомнить: одну из страниц русской истории, наших собратьев из эмигрантской колонии Парижа и кое-какие события, предшествовавшие их изгнанию. На кладбище ведь столько сходится вместе знакомых и незнакомых людей, столько завершается драм, столько развязывается сюжетов, в какой бы путаный узел их ни завязала судьба. Прогулка по кладбищу и встречи с именами, в той или иной степени знакомыми, вызывают у нас чаще всего не мысли о смерти, а воспоминания о жизни, о чужих жизнях и о своей жизни. В предисловии к книге «Кладбища Парижа» один из французских любителей кладбищенских прогулок (журналист Мишель Дансель, неоднократно заявлявший, что предпочитает кладбища паркам, ипподромам и показам моды) высказывал ту же мысль:

«Кладбище – это прежде всего перепутье для размышлений, наилучший уголок для прогулок, в ходе которых можно мысленно плести над чужими могилами узорное кружево собственной жизни».

Говоря о знакомых именах, которые встречаются на могильных камнях и крестах, я имею в виду, конечно, в первую очередь имена, известные и прежним эмигрантам, и нынешним россиянам (Бунин, Тарковский, Мережковский, Гиппиус, Евреинов, Газданов, Некрасов, Галич, Иванов, Поплавский, Кшесинская, Тхоржевский, Нуреев, Мозжухин, Тэффи, Г. Львов, Лифарь…). Однако это не значит, что мы должны соблюдать на кладбищенской прогулке былую или новейшую «табель о рангах». Серьезность обстановки позволяет нам пренебречь ею. Инвентарный список захоронений на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, изданный недавно в Париже, содержит 10 000 имен. На подобную инвентарную прогулку, боюсь, может не хватить остатка жизни («жили сажень, а доживать – пядень»). Автор этой книги решил однажды рассказать хоть вкратце, хотя бы о некоторых из похороненных здесь соотечественников – и получилась отдельная книга в полтыщи страниц (она вышла в издательстве «Золотой век» в Петербурге). А все же и слишком-то спешить во время такой прогулки не стоит. Она оживит в вашей памяти тот старый русский эмигрантский Париж между войнами, ту уникальную колонию изгнанников, равную которой вряд ли припомнишь в истории изгнаний и эмиграции…

Стоит для начала обратиться к истории этого русского кладбища близ Парижа – откуда оно пошло? Кладбище – неизменный спутник человеческих поселений, и если уж при мирном городке или цветущей деревне с неизбежностью вырастают холмики могил, то что ж тогда говорить о таких человеческих общежитиях, как больница, богадельня или старческий дом. Знаменитый русский некрополь Сент-Женевьев-де-Буа как раз и возник поначалу при здешнем старческом доме (более благозвучно его зовут еще Русским домом). История же появления этого знаменитого старческого дома из тех историй, какие принято называть «рождественскими сказками»: мол, так в жизни не бывает… А вот и бывает. В данном случае именно так все и было – как в рождественской сказке…

СРЕДИ ФРАНЦУЗОВ ПРИГОРОДНАЯ ДЕРЕВНЯ СЕНТ-ЖЕНЕВЬЕВ-ДЕ-БУА СЛАВИТСЯ НЕ ОДНИМ ТОЛЬКО РУССКИМ КЛАДБИЩЕМ, НО И ЧУДОТВОРНЫМ ИСТОЧНИКОМ, И XV ВЕКА ДОНЖОНОМ…

В первые годы пореволюционной эмиграции княгиня Вера Кирилловна Мещерская и ее сестра Елена Кирилловна Орлова (обе в девичестве носили фамилию Струве) открыли в поисках заработка пансион для благородных девиц в Париже. Точнее, девицы эти были скорее богатые, чем благородные (все как есть из Америки или Англии), но желали приобрести благородные манеры прежде, чем выйти замуж. Этим манерам и учили их две дамы из высшего русского общества. Среди пансионерок была юная дочь миллионера, которую звали Доротея (уменьшительно Долли) – Дороти Паджет (точнее, Паджит). Она очень привязалась к своим благородным наставницам и по окончании курса спросила Веру Кирилловну, что бы она могла такое сделать для нее лично или для этих бедных русских эмигрантов, которым приходится нелегко на чужбине, – деньги есть, денег не жаль (как видите, данная девица была и впрямь существо благодарное и благородное). Вера Кирилловна сказала, что ей лично ничего не нужно, а вот нельзя ли сделать что-нибудь для престарелых русских. Молодые поручики и даже нестарые еще полковники и генералы сели за баранку такси, зарабатывают на жизнь, имеют крышу над головой, а вот старикам куда деться? Открыть бы для них приют…

Дальше все было как в рождественской сказке. Добросердечная американская девушка купила великолепную старинную усадьбу в Сент-Женевьев-де-Буа, некогда роскошное владение наполеоновского маршала, – прекрасный дом с флигелями и службами, а вокруг большой парк и сад: тишина, красота, комфорт… Бездомных и одиноких русских стариков было в Париже много, так что главное здание сразу заполнилось, а за ним и флигеля, и службы, а потом уж стали снимать квартиры у местных жителей. Юная благотворительница Долли поставила Русский дом на широкую ногу, следила, чтоб у стареньких русских ни в чем не было недостатка. Как вспоминает митрополит Евлогий в своих мемуарах, «своих подопечных мисс Педжет любила, приезжала навещать, о них заботилась, их баловала. На большие праздники старалась их получше угостить, присылала «авионом» индеек, гусей… доброй мисс Педжет хотелось дать бедной русской аристократии… иллюзию былой, привольной, богатой жизни».

Далека ли дорога от старческого дома до места последнего упокоения? К началу Второй мировой войны на здешнем кладбище было уже около четырех сотен могил. В самое последнее время переселились из Русского дома на здешнее кладбище милые мои знакомцы – Борис Николаевич Лосский, Зинаида Алексеевна Шаховская…

Не только обитатели старческого дома поставляли новых насельников маленькому русскому кладбищу, но и многие парижане, а также русские обитатели южных и западных парижских пригородов. Митрополит Евлогий так объяснял это:

«Часто русские предпочитают хоронить своих близких в S-te Genevi?ve, а не на парижских кладбищах потому, что здесь постоянно творится православная молитва и как-то приятнее лежать среди своих соотечественников».

Молитва очень важна, но и российским иноверцам, и рос-сийским атеистам (всем тем, кого в эмиграции, во всех странах, без различия их вероисповедания и расы называют просто «русскими») тоже хотелось быть похороненными «среди своих соотечественников». Что же до перешедших в православие иноверцев, то вы, гуляя по кладбищу, и сами заметите, сколько тут немецких имен из Прибалтики (из Курляндии, Ливонии, Эстонии), сколько потомков рыцарей Тевтонского ордена и выходцев из старинной прибалтийской буржуазии, получивших дворянство на русской службе, сколько потомков Мюрата, Бурбонов, Бонапарта, потомков британцев (Лейсли, Огильви, Гамильтонов-Хомутовых, Гордонов, Кричтонов и даже Рамзеев), сколько Катуаров, де Ланжеронов…

Кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа премного украсили и его церковь, и его березы, и его цветы. Надгробья же здесь по большей части традиционные, те же, что на московских или петербургских кладбищах, много деревянных крестов. Надгробья побогаче заказывали чаще тому же Альберту Бенуа, что строил церковь. Состояние многих могил, как сегодня говорят, «оставляет желать»… Хуже того, у входа на кладбище бесконечные списки тех, кто могилы своей скоро лишится, потому что плата за аренду кончается или уже кончилась. Французские надписи и новые памятники вторгаются в ряды ветхих крестов…

Поскольку местные власти не разрешили строить церковь на самом кладбище, был прикуплен у ограды небольшой участок земли, и на нем летом 1938 года началось строительство нового храма по проекту архитектора и художника Альберта Бенуа (брата знаменитого Александра Бенуа). Храм был в новгородском стиле XV – начала XVI века. В марте 1939 года Альберт Александрович Бенуа и его жена Маргарита Александровна приступили к росписи храма. Позднее им стали помогать искусный каллиграф и знаток старославянского письма Г.А. Шереметев и другие добровольцы-художники, точнее художницы.

Освящение храма состоялось в октябре 1939 года. Шла война, и звонить в колокола было запрещено даже по случаю светлого праздника. Старенький митрополит был болен, но в тот день он почувствовал прилив бодрости и волнение, о котором рассказывал так:

«Вхожу в храм, уже расписанный и освобожденный от лесов… «Боже, как хорошо, дивно!..» – невольно вырвалось из души. Так поражен был я красотою храма… С бодрым духом, с благоговением приступил я к освящению… Трепетало сердце, когда я при входе в храм возглашал вдохновенные слова псалма: «Возьмите врата князи ваша и возьмитеся врата вечная, и внидет Царь славы», а певчие изнутри вопрошали: «Кто есть сей Царь славы?» И растворялись двери, и я со словами: «Господь сил, то есть Царь славы» – вошел в освященный храм, неся на главе св. мощи…

Да будет благословенно имя Господне отныне и до века…»

Не раз, бывая в пустынной Успенской церкви в полуденный час или стоя у ограды в толпе в пасхальную ночь, когда трепещут огни зажженных свечей на могилах, вспоминал я это взволнованное описание старенького владыки и его прощальный возглас:

«Да будет благословенно имя Господне…»

От Успенской церкви и отправимся мы с вами на нашу «кладбищенскую прогулку». Кладбище это уникальное (как уникальной была сама Первая русская эмиграция). Редко где найдешь на свете клочок земли, где сошлись бы так тесно имена князей и дворников, охранителей порядка и его разрушителей, поэтов и генералов, императорских фрейлин и казачьих есаулов, портних и балерин, певиц и приказчиц, генералов императорской свиты и агентов ГПУ, священников и киноактрис… Блистательные десятилетия XIX века сплетаются здесь с прославленным Серебряным веком, с катастрофой революции, с ужасом октябрьского переворота, десятилетиями террора – вся история русского XX века на этом маленьком кладбище Франции. Воистину, похоронен здесь ушедший век, это погост XX века… Так уж случилось, что собралось здесь множество участников знаменитого костюмированного придворного бала 1903 года (чу, вступает музыка, кавалеры оправляют боярские костюмы, дамы – кокошники…), выпускников Александровского (бывшего Царскосельского) лицея, Императорской школы правоведения, Пажеского корпуса, Екатерининского и Смольного институтов благородных девиц. Собрались здесь, как на последний смотр, воины-галлиполийцы, корниловцы, дроздовцы, алексеевцы, доблестные казаки, русские моряки. Здесь хватило бы почтенных членов Государственного совета, чтобы провести его заседание, и достало бы депутатов, чтобы открыть прения Государственной Думы. Здесь хватило бы актеров, чтобы поставить любой русский спектакль, в том числе и балетный, да и к съемкам фильма приступить возможно – упокоились под сенью этих берез гениальные режиссеры, и актеры, и гримеры, и художники-декораторы, и нищие сценаристы… Хватило бы здесь ученых, чтобы создать Академию, музыкантов, чтобы составить оркестр или открыть консерваторию. Достало бы протоиереев, чтобы отпеть эти жизни…

Есть тут и мои русские знакомцы и сверстники. Из тех, кто были в трудные времена активнее и смелее других (Амальрик, Некрасов, Максимов, Панин, Тарковский, Галич…). И кто попали не под топор, а только – в изгнание (такое бывало в России и раньше). И те, кто первыми узнали, что «за морем телушка не полушка», а потом с отчаяньем убедились, что русские перемены придут не скоро, не враз, за 70 лет террора вся страна была перепахана, страна уж не та…

На здешних надгробьях прочтешь всей России известные имена, но многие из имен вы, уверен, услышите впервые. Имена прекрасных, милых людей. Но и другие, не прекрасные, но достойные жалости, тоже… Мало кому известные агенты всемогущей советской Организации мирно упокоились здесь рядом со своими поднадзорными «белоэмигрантами» – ведь на кладбище все спокойненько… Прости им всем, Господи! И нас прости, сохрани…

Каждый раз, уходя после прогулки по этому кладбищу, уносил я в памяти или новую историю, или новое открытие из той жизни, казалось бы, давно знакомой – по книгам, по школе, по университетскому курсу истории… Вот, скажем, эти русские либералы, демократы начала века, кадеты и прочие… Конечно, у них не было опыта, им было не справиться с пошедшей вразнос страной, но они ведь были идеалисты, не воровать же они шли в Думу… И сколько же они работали в эмиграции бесплатно – вот уж где была «общественная работа»! А все эти аристократы, фрейлины, статс-дамы, полковники… С каким достоинством они встретили бедность – сели за шитье, встали за прилавок, за ресторанную стойку, сели за баранку такси – без нытья, без попрошайничества… И обратите внимание, как недолго жили священники, как старо они выглядели – работа на износ? Вообще, как часто умирали эмигранты в мирной Франции в 1940–1945-м? Отчего? От отчаянья? Война, война, еще война – безумный и подлый мир. И еще отчего-то умирали в 1956-м… Кто пережил эти годы, потом жили долго. Долго жили женщины, спокойно позволявшие себя любить. Долго жили люди, достигшие душевного спокойствия… А что ж эта знаменитая ностальгия, и бедность, и главное – унижение, ущемленная гордость, не разрушали ль они душу: не оттого ли так легко их вербовали здесь ловцы душ из ГПУ? И еще, конечно, ужасным было (и напрасным) это ощущение своей эмигрантской маргинальности, желание прикоснуться к силе, которая брезжила где-то там, за железным занавесом, в России, – не этим ли объяснялись чуть ли не повальная капитуляция эмигрантов в 1945-м, после войны, или их опасное «возвращенчество»? А взгляните, сколько иностранных имен у этих истинно русских людей – сколько же в ней кровей намешано, в молодой русской крови? Сотни маленьких догадок и открытий придут вам в голову на меланхолической нашей прогулке – у каждого будут свои…

А теперь, помня о непомерности нашей задачи и невозможности всех посетить, все же совершим прогулку по кладбищу. Зная о существовании кратких брошюр и справочников по «главным могилам», мы навестим ныне лишь малоизвестные, забытые могилы, захоронения тех, кто унес с собой свою тайну. Ну вот хотя бы эта вроде бы и вовсе нам незнакомая фамилия на кресте – М. Степуржинская… Но это ведь дочь знаменитого богослова отца Сергия Булгакова, Муна Булгакова, которая все эмигрантские годы была знакома с Мариной Цветаевой, жила рядом с ней в чешской деревне (а потом и в Париже), помогала ей по хозяйству и даже помогала принимать у нее роды, когда появился на свет Маринин сын, который, может, даже приходился пасынком Муне, потому что юная Муна влюбилась тогда в Чехии в любовника Цветаевой, красавчика Константина Родзевича (героя цветаевских «Поэмы Горы» и «Поэмы конца»), и, на свое несчастье, вышла за него замуж. Он признавался позднее, что не любил Муну, но что ему нужно было «устроиться в Париже», «обеспечить быт»). «В приданое» Муна получила две любовные поэмы, посвященные ее мужу («Венчается целая поэма! – писала по поводу его свадьбы Цветаева. – Две!»), да и сама Муна вскоре стала героиней знаменитой цветаевской «Попытки ревности» («Как живется вам с другою…»), «попытки» вполне удавшейся, надменной, уязвленной, яростной, несправедливой («вместо мрамора труха» – это ведь сказано о юной Муне).

Бедная юная Муна Булгакова. Вот она, та самая любовь, которая «зла»…

Второй муж Марии Сергеевны (В.А. Степуржинский) был парижский таксист, и в 1937 году Степуржинские всей семьей помогали мужу Цветаевой, агенту НКВД С.Я. Эфрону, бежать из Парижа (Эфрон «воспользовался тем, что машина замедлила ход, чтобы из нее выскочить, и исчез где-то в кустах. Он не хотел, чтобы кто-нибудь, даже Марина, знал точно, кто и в каком месте должен был его встретить…» – таков был рассказ М. Степуржинской в записи В. Лосской).

Понятно, что у М.С. Степуржинской остались горькие воспоминания и о собственном первом муже, и о муже Марины, и о самой М.И. Цветаевой, которая ее третировала. Однако до конца своих дней оставалась Мария Сергеевна восторженной поклонницей стихов Цветаевой и охотно читала их на вечерах, будто смиренно признавая, что в чем-то очень важном эта жестокая Марина, вероятно, была права. Может, и впрямь поэту многое дозволено…

Что же до первого мужа Марии Сергеевны К.Б. Родзевича, героя двух знаменитых поэм Цветаевой, то он и позднее выполнял задания ГПУ в Испании, работал на советские органы, дожил аж до самой до «перестройки». Был бы он жив сейчас, рассказал бы нам что-нибудь об А.С. Адлере, и не стоял бы я печально перед этой вот заброшенной могилкой со сбитым крестом на куполе надгробного памятника и с молоденькой елочкой на могильном холмике – не стоял бы, мучительно вспоминая: «Адлер… Адлер… Что-то знакомое». Подсказали бы мне – знал бы хоть, что искать его надо в сомнительном окружении цветаевского мужа Сергея Эфрона и его друзей Н. Клепинина, К. Родзевича… Сотрудница отца по работе в НКВД бедная дочь Марины Цветаевой вспоминала про молодого Шурика Адлера, что он занимался «кухней» журнала «Евразия» и «по горло ушел в евразийство». Но историк Дмитрий Волкогонов сообщал про агента НКВД Марка Зборовского (по кличке Тюльпан), что Зборовский этот был завербован в Париже «советским гражданином Александром Севастьяновичем Адлером». Поскольку Волкогонов был допущен в очень серьезные архивы, склонен ему верить. Стало быть, взял агент Шурик Адлер советский паспорт, но отчего-то не дожил ни до отъезда на родину, ни до поджидавших его лагерей ГУЛАГа: умер в 1945 году в Париже, совсем молодым. Может, даже своей смертью…

Из застенчивых крестников Сергея Эфрона здесь покоится не один Адлер. Я нашел и другую намогильную надпись: «ЧИСТОГАНОВ Толя, 1910–1985». Отчего 75-летний мужик назван здесь Толей, а не Анатолием, сказать не могу. Может, родственники-французы ставили надгробие, откуда им знать… Вообще, мы знаем о Толе очень мало. В примечаниях Ирмы Кудровой к ее книжке о последних годах Цветаевой я обнаружил несколько строк: «Чистоганов Анатолий (1910–194?) – русский эмигрант, участник Белого движения. Член «Союза возвращения на родину». Завербован в советские спецслужбы. Участвовал в слежке за сыном Троцкого Седовым». Наверное, московское досье Чистоганова не давало более поздних сведений о нем. А Чистоганов прожил еще почти сорок лет. Видать, лег на дно, стал агентом «глубокого залегания».

Конечно, ни могила Ивана Бунина, ни могилы Зинаиды Гиппиус, Тэффи, Максимова, Шмелева, Галича или Мережковского не бывают забыты ныне посетителями кладбища. Но многие ли из поклонников русского слова поминают похороненного здесь прекрасного поэта-переводчика Ивана Тхоржевского, устами которого уже три четверти века так славно глаголет великий таджик Омар Хайям? А Тхоржевский этот, камергер двора, был вообще человек незаурядный, так что не грех постоять нам у его могилы… Под именем Омара Хайяма мы успели полюбить Ивана Тхоржевского, как до нас англичане под тем же неуловимым таджико-персидским именем (таджики ведь и вообще говорят «Умари Хаём») полюбили Фицджеральда. И сколько бы нам с тех пор ни объясняли грамотные умники (в качестве такого в Берлине 20-х годов выступил молодой Владимир Сирин-Набоков), что Хайям – это нечто другое, мы-то полюбили именно этого, а за этого великая благодарность и Тхоржевскому, и Фицджеральду. Подозреваю, что русский и английский переводчики Хайяма были люди разные. Блестящий Фицджеральд писал стихи, но обретал смелость, лишь прикрывшись чужим именем. Сановный Тхоржевский начинал с переводов, совмещая их с Кабинетом министров, с переселенческими проблемами и с созданием нескучного курса родной литературы. Тхоржевский был на восемь лет моложе Бунина и на двадцать один год старше Набокова. Родился он в 1878 году в Ростове-на-Дону, отец его был адвокатом, мать – писательской дочкой, оба, и отец и мать, занимались переводами. Иван Иванович на рубеже веков окончил юридический факультет Петербургского университета, был оставлен для подготовки к профессорскому званию и одновременно приглашен в канцелярию Кабинета министров, потом выполнял особые поручения министерства сельского хозяйства, был даже председателем административного совета Русско-голландского банка, был, как я уже говорил, камергером двора, в общем, был где-то там, «у кормила», в самых верхах. При этом он всегда находил время для любимого дела – для переводов: в год окончания факультета выпустил переводы из французского философского лирика Жана-Мари Гюйо, в 1906 году – вторую книгу с французского (Верхарн, Метерлинк, Верлен), в 1908-м – третью книгу переводов, из итальянца Леопарди, и в тот же год – сборник собственных, оригинальных стихов («Облака»), а в 1916 году и второй свой сборник – «Дань солнцу». В те же годы под его редакцией вышел историко-статистический труд «Азиатская Россия», потребовавший экспедиций. В 1920 году Иван Тхоржевский участвовал в правительстве Врангеля, а вскоре оказался в Париже, где взялся за создание Союза писателей и, конечно, за переводы. В 1928 году вышел Хайям в переводах Тхоржевского, главный труд русского поэта. Конечно, молодой Набоков, отозвавшийся на перевод рецензией в «Руле», был прав – Хайям здесь лишь повод для наслаждения, потому что переводит-то Тхоржевский не с персидского, а с английского и с французского, переводит разные переделки: «сложнейшая комбинация скрещивающихся переводов, собственных (порою удачных) изощрений, в которой разобраться нелегко», – отмечает Набоков. К тому же и эти вольные переводы на английский и французский Тхоржевский переводит на русский вполне вольно. И все же, как это ему ни трудно, честный Набоков вынужден признать, что «если просто читать эти рубаи как стихи хорошего русского поэта, то часто поражаешься их изящности, точности определений, приятному их говору». В общем, «добрый Омар Хайям… был бы… польщен и обрадован».

Так мы узнаем, наконец (из уст не щедрого на похвалы Набокова), что имеем дело с «хорошим русским поэтом» – Иваном Тхоржевским.

Да мы это и сами давно заметили…

Сияли зори людям – и до нас!

Текли дугою звезды – и до нас!

В комочке праха сером, под ногою,

Ты раздавил – сиявший юный глаз.

……………………………………..

Каких я только губ не целовал!

Каких я только радостей не знал!

И все ушло! Какой-то сон бесплотный

Все то, что я так жадно осязал!

В четверостишиях Тхоржевского – Хайяма – гимны радостям любви, дружбы и вина, истинная энциклопедия счастья. Однако, может, под этими березами уместнее их энциклопедия печали и смерти.

Вчера на кровлю шахского дворца

Сел ворон. Череп шаха-гордеца

Держал в когтях и спрашивал: «Где трубы?

Трубите шаху – славу без конца!»

…………………………………….

Гончар лепил, я около стоял,

Кувшин из глины: ручка и овал…

А я узнал султана череп голый!

И руку – руку нищего узнал.

……………………………………..

Жизнь отцветает, горестно легка.

Осыплется от первого толчка.

Пей! Хмурый плащ Луной разорван в небе.

Пей! После нас – Луне сиять века.

Русское кладбище под Парижем – истинный некрополь ушедшего XX века. Когда вспоминаешь жизни тех, кто здесь погребен, редкая знаменитость истекшего века остается неупомянутой. Вот трогательная могилка прекрасной женщины Варвары Шайкевич (урожденной Зубковой). Красавица Варвара Зубкова вышла замуж за элегантного завсегдатая петербургских богемных сборищ Анатоля Шайкевича и родила ему сына Андрея. Потом она вышла за литератора Сереброва-Тихонова и родила дочку Ниночку. Ранние воспоминания Нины Тикановой (Тихоновой) переносят нас в многонаселенную квартиру доброго дяди-писателя Максима Горького на Кронверкский проспект – в первые послеоктябрьские годы. Тихонов пользуется в это время полным доверием Горького и секретарствует в издательстве «Всемирная литература». Еще большим доверием Горького пользуется Варвара Васильевна, которую, судя по всяческим мемуарам, связывают с любвеобильным писателем весьма интимные отношения. Дневник К. Чуковского называет ее в самом близком окружении Горького (наряду с его женой М.Ф. Андреевой, М.И. Бенкендорф (Мурой Будберг), Валентиной Ходасевич). Позднее М. Горький вывозит Варвару Шайкевич и маленькую Нину через Финляндию в Германию, но уже на вокзале в Берлине Горький отделяется от Варвары Васильевны, и довольно скоро она получает полную отставку. Ее дочь Нина пишет:

«Я и не подозревала, что в России эта связь длилась уже на протяжении многих лет, что это из-за Горького мама окончательно порвала с Тихоновым, который ее любил по-прежнему. С безграничным доверием она вручила свою и мою судьбу в столь ненадежные руки Горького, приняв решение последовать за ним за границу.

Что пришлось ей пережить, когда все рухнуло? Остаться одной в чужой стране, где ей некому было протянуть руку помощи? Даже своему сыну она никогда не говорила всего.

Для нее все было кончено, а ей ведь еще не было 38. Как она еще была хороша и молода, с этой ее прозрачной белизной! Какой была она честной, доверчивой и беззащитной перед злом! Хрупкая, нежная, терзаемая материальными трудностями, Варвара Васильевна сохраняла волю и гордое достоинство. В самые трудные парижские годы, перед войной, когда в туфельках с дырявой подошвой она работала на фабрике и когда казалось, что сын ее уже не поправится, она не жаловалась и не показывала, как ей трудно…»

Надо сказать, что бедная Варвара Васильевна попала в число самых обездоленных женщин эмиграции (их насчитывают чуть более 3 % от числа русских эмигранток), вынужденных влиться в толпу фабричных работниц.

Сын выжил, а что до Варвары Шайкевич, то огорчения, по словам дочери, «раньше времени свели ее в могилу, но при этом не смогли ее сломить.

В семье у нас принято было говорить о Горьком, как будто ничего не случилось. Ни слова горечи или насмешки. Ты умела любить, мамочка…

Она сожгла перед смертью все письма».

Женские судьбы и женские тайны насельников знаменитого русского кладбища еще драматичнее, чем мужские. Вот могила бедной дочери одного из самых богатых людей дореволюционной России Натальи Саввовны Третьяковой-Мамонтовой. Наталья Саввовна вышла замуж за Сергея Николаевича Третьякова, внука знаменитого промышленника и коллекционера, одного из двух Третьяковых, что дали свое имя московской галерее. Родила ему троих детей. До революции С.Н. Третьяков стоял во главе семейной фирмы, был видным дельцом – человек красивый, образованный, представительный. Позднее он занимал видный пост во Временном правительстве. Разоренный октябрьским переворотом, он начал пить. В 1919 году Третьяков был министром у Колчака в Сибири, позднее, уехав к семье в Париж, участвовал в возрождении русского Торгово-промышленного союза. Удачная продажа (семье Рябушинских) Костромской мануфактуры не спасла Третьяковых от бедности. Наталья Саввовна торговала парфюмерными изделиями, одна из ее дочерей шила шляпки. Третьяков пил все больше и был завербован советской разведкой. Видимо, на ее деньги он и снял три квартиры на рю Колизе, где разместились отдел Русского общевоинского союза и Торгово-промышленный союз. По утверждению некоторых авторов, это у Третьякова, над штабом Общевоинского союза, спрятался агент ГПУ генерал Скоблин, убегая от погони. В кабинете начальника I отдела РОВСа и в Торгово-промышленном союзе были с помощью Третьякова установлены подслушивающие устройства ГПУ, позднее обнаруженные гестаповцами. Сергей Третьяков был отправлен немцами в лагерь Ораниенбург и расстрелян летом 1944 года. Бедная Наталья Саввовна не надолго пережила заблудшего мужа.

Не легче пришлось благородной Лидии Давыдовне Кутеповой (урожденной Кутт). В 1930 году, когда муж Лидии Давыдовны отважный генерал Кутепов был посреди дня похищен агентами ГПУ на парижской улице, самое трогательное внимание проявляла к безутешной вдове знаменитая лирико-патриотическая певица Надежда Плевицкая. Муж Плевицкой, помощник генерала Кутепова в Общевоинском союзе генерал Николай Скоблин, был тоже очень внимателен к бедной вдове, и весь Париж был растроган добротой знаменитой военно-эстрадной пары. Кто ж знал тогда, что похищение Кутепова было первой крупной акцией завербованных ГПУ Скоблина и Плевицкой! Беды Лидии Давыдовны Кутеповой не были исчерпаны потерей мужа. Ее сын Павел, которому было в ту пору всего пять лет, успел позднее принять участие в борьбе против большевиков на стороне немцев и двадцати лет от роду был взят в плен в Сербии. Приговоренный к смертной казни, которая была заменена ему двадцатипятилетним тюремным заключением, он пробыл в знаменитой Владимирской тюрьме десять лет, в течение которых был перевоспитан так фундаментально, что ему была доверена деликатная переводческая работа в Московском патриархате (там работали уже А. Казем-Бек и другие не менее опытные профессионалы) и даже разрешена (или поручена) в 1958 году поездка в Париж. Понятно, что он вернулся из поездки в Москву, где и умер в 1983-м. Так что не исключено, что бедной Лидии Давыдовне удалось взглянуть на сына хоть перед смертью.

Всего на несколько лет пережила своего бедного мужа похороненная здесь сестра моего парижского знакомого Н.В. Вырубова княгиня Ирина Васильевна Лобанова-Ростовская. Ирина Васильевна (дочь Василия Васильевича Вырубова), ее муж князь Дмитрий Лобанов-Ростовский и их сын (живущий ныне в Лондоне крупный специалист в области геологии и банковских капиталовложений, известный коллекционер, искусствовед и правозащитник Никита Лобанов-Ростовский) находились после войны в болгарской тюрьме. Из тюрьмы княгиню и ее сына выручил брат Ирины Васильевны, герой Сопротивления Николай Васильевич Вырубов. Но муж похороненной здесь княгини Ирины Васильевны Лобановой-Ростовской, потомок одного из старейших родов России князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский, был сорока лет от роду безвинно расстрелян в 1948 году на мысе Пазарджик болгарскими «органами» (может, впрочем, по просьбе братских советских органов). Княгиня, его вдова, выйдя из тюрьмы, умерла сорока пяти лет от роду: после такого не заживешься…

Раз уж мы заговорили о русских аристократках, можно отметить, что они проявили в тяжких условиях эмиграции большое мужество, жизнестойкость и трудолюбие. Одни из них встали за стойки русских ресторанов, составивших славную эпоху в жизни Парижа, другие гнули спину и портили глаза над вышивкой и шитьем. Под березами Сент-Женевьев-де-Буа упокоились русские портнихи, стилистки, манекенщицы из «лучших домов» прежней России и лучших Домов моды Парижа 20–30-х годов. Те, кто останавливаются над украшенной французскими орденами надгробной плитой графини де Люар, не всегда знают, что здесь погребена известная некогда всему Парижу «русская красавица Гали Баженова», знаменитая «русская блондинка», манекенщица Дома моды Шанель, дочь генерала Генерального штаба, командира 2-й бригады Дикой дивизии кабардинца Константина Николаевича Хагондокова и Елизаветы Эмильевны Хагондоковой. Русская красавица кабардинка Эльмисхан Хагондокова (в первом браке Баженова, во втором – де Люар) и сама стала героиней во время Второй мировой войны. На боевой фотографии генеральская дочь, завотделением передвижного госпиталя, 46-летняя Гали ничуть не уступает осанкой стоящему рядом с ней кумиру Франции генералу де Голлю.

В 1934 году Гали вышла замуж за сенатора и землевладельца графа Станисласа де Люара, сына маркиза де Люара, и перешла в католичество, приняв имя Ирен. В войну Гали-Ирен командовала хирургическим отделением передвижного госпиталя, участвовала в освобождении Италии, а позднее получила орден Почетного легиона из рук президента Франции де Голля (отважно сражался плечом к плечу с американцами и ее сын от первого брака Николай Николаевич Баженов).

Отпевали графиню де Люар, как всех французских героев, с воинскими почестями в часовне Дома инвалидов, а похоронили здесь, на русском кладбище, где французская аристократка Ирен снова стала русской кабардинкой Гали…

Под некоторыми из символических надгробий (кенотафов) русского некрополя нет захоронений. На участке воинов-дроздовцев стоит надгробие генерала Дроздовского. Героический 38-летний военачальник (незадолго до смерти произведенный А.И. Деникиным в генерал-майоры) Михаил Дроздовский был вывезен из Екатеринодара в гробу отступающими дроздовцами и тайно похоронен в Севастополе. Все шестеро боевых друзей, которым известно было место его захоронения, уже Там…

Выжившие дроздовцы тридцать лет спустя (в 1952 году) поставили на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа памятник своему отважному командиру и боевым друзьям…

На этом уникальном кладбище похоронены не только люди, «унесшие в могилу» свои тайны, но и настоящие фанатики тайн, эксперты по тайнам. Таким был, например, Владимир Бурцев, который специализировался на разоблачении тайных агентов полиции, втершихся в доверие членов тайных левых организаций (где тайные организации, там всегда и шпионы их врагов). Здесь похоронен и милый русский композитор Владимир Иванович Поль, который слыл йогом и знатоком самых разнообразных эзотерических тайн. З.А. Шаховская рассказывала мне, что уже и в старости, похоронив жену-певицу, В.И. Поль все еще вполне твердо стоял на голове, укрепляя свое здоровье, и прожил полных 87 лет. О его йогических фокусах ходило в эмиграции немало рассказов. Мой друг искусствовед Борис Николаевич Лосский передал мне один из них. В.И. Поль с супругой были вызваны в парижскую налоговую инспекцию, где въедливый инспектор спросил у них, как можно выжить на ту скудную сумму, которую Поль указал в налоговой декларации. Сильно уже немолодой Поль объяснил инспектору, что они с женой йоги и дневной рацион их не идет в сравнение с питанием трудового француза. Результаты тоже. Демонстрируя эти результаты, Владимир Иванович немедленно встал в высоком учреждении на голову и стоял на ней, пока пузатый чиновник не дал знаком понять, что он убежден…

Остается добавить, что, кроме восстановленного им самим здоровья, кроме своих долголетия, знания йоги и увлечения эзотерическими науками, сын обрусевшего немца Владимир Поль обладал и многими другими достоинствами. Он окончил естественное отделение физико-математического факультета Киевского университета, прошел курс по классу рояля и в классе теории музыки Киевской консерватории, учился живописи в художественном училище, а также брал уроки у художника Николая Ге. После своего первого брака и развода (сын В.И. Поля от первого брака стал богословом и был репрессирован большевиками в 1923 году) В.И. Поль для восстановления здоровья поселился в Крыму, где сочинял музыку и был директором Крымского отделения Русского музыкального общества. В Крыму Владимир Иванович и встретил свою вторую жену, начинающую певицу Анну Петрункевич (предпочитавшую этой фамилии псевдоним Ян-Рубан). Супруги поселились в Москве. В.И. Поль сочинял в ту пору романсы и прочие музыкальные произведения (по свидетельству Сергея Маковского, он «свои мистические прозрения мечтал вложить в гармонически совершенную оркестровую симфонию»), в их московском доме бывали Поленов, Бенуа, Станиславский, Ге. В.И. Поль ездил в Ясную Поляну, дружил со Львом Толстым и с его сыном Сергеем. В эмиграции В.И. Поль и его жена-певица с успехом выступали с концертами. В.И. Поль написал в Париже три балета и множество романсов, стал создателем Русской консерватории, где он преподавал фортепьяно и теорию музыки, а после смерти С. Рахманинова (высоко ценившего «Концерт для левой руки» Поля) также и директорствовал, и где его жена преподавала вокал. До самой своей гибели вдовец В.И. Поль оставался почетным директором консерватории.

Он прекрасно выглядел в свои 87 лет, и полагали, что с таким здоровьем он будет жить вечно. Увы, наши сроки не зависят ни от каких наук, даже эзотерических. Когда подошел его срок, В.И. Поль попал под машину. Глупая случайность. И обидная закономерность…

Как ни мало (лишь последнюю треть жизни) я прожил во Франции, но иные из моих новых друзей и знакомых успели упокоиться под здешними березами: милая Татьяна Алексеевна Осоргина-Бакунина, мой киношный учитель Александр Аркадьевич Галич, мой друг Борис Николаевич Лосский, милый коктебельский собеседник Виктор Платонович Некрасов и добрая здешняя собеседница Зинаида Алексеевна Шаховская, а также редактор «Континента» писатель Владимир Емельянович Максимов, который тоже был ко мне добр…

«Прощайте, прощайте, пора нам уходить…» Если память меня не обманывает, именно так пели герои любимой пьесы нашего детства, покидая царство теней. Нам тоже пора продолжить не без причин затянувшееся наше путешествие вверх по реке Орж.

На пути у нас теперь Монлери (Montlh?ry, а некогда писали даже Mont-le-H?ry) с его издали заметной тысячелетнего возраста башней, построенной между 991-м и 1015 годами. Тому, кто одолеет ее 132 ступеньки, откроется сверху замечательная панорама: все видно, как на ладони, на 30 километров в окружности, недаром бравые наблюдатели столько раз глядели отсюда по сторонам в бесчисленных войнах минувшего тысячелетия. Башня эта уцелела от укрепленного замка, построенного неким Тибо де Монлери, который, пользуясь удобным стратегическим положением своего разбойничьего гнезда (близ нынешней 20-й госдороги), грабил всех проезжающих. Это был не простой грабитель, он лелеял вдобавок высокие матримониально-политические амбиции. Он хотел, чтобы король Филипп I взял его дочь в жены своему внебрачному сыну Филиппу Меленскому (не иначе как имел тайную цель породниться через этого внебрачного сына с высоко ценимым нашими историками князем Ярославом Мудрым, который, как ни крути, приходился этому меленскому бастарду прадедушкой). Дело дошло до того, что королю Людовику VI Толстому пришлось всерьез разбираться с этим Тибо и с его монлерийским гнездом. До сих пор во французских школах учителя, рассказывая о трудностях, которые претерпел Людовик Толстый в борьбе с феодалами, приводят его слова, в которых он завещал детям беречь эту самую монлерийскую башню: «Берегите, как зеницу ока, эту башню, я из-за нее состарился раньше времени…»

Из памятников тех бурных времен уцелели в городе Монлери, кроме башни, также ворота Бодри, построенные в 1015 году.

Что касается других, более поздних свидетельств развития человеческой цивилизации, которые могли бы задержать здесь внимание путешественника, то в окрестностях Монлери есть основанный в 1924 году автодром для испытания автомобилей. В ту далекую пору на нем было поставлено до ста рекордов скорости, но здесь и сегодня проводятся весьма престижные испытания. Вдобавок на дороге Плесси-Сен-Пэр (Plessis-Saint-P?re) устроен близ города Баленвилье (Ballainvilliers) интересный музей автомобилей, который может похвастать своей коллекцией «ягуаров».

В двух километрах от Монлери находится городок Линас (Linas) с его построенной в X веке (и перестроенной в XVIII веке) церковью Сент-Мерри, а еще чуть дальше – Бретиньи-сюр-Орж (Br?tigny-sur-Orge), истинная столица фасоли. Здесь уже пошел настоящий сельский Юрпуа, край огородов.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

12 Пересечение КАД с Октябрьской набережной (правый берег Невы)

Из книги Кольцевая автомобильная дорога Санкт-Петербурга. Справочник автора Автор неизвестен

12 Пересечение КАД с Октябрьской набережной (правый берег Невы) Схема развязки – в виде «восьмерки», двухуровневая. Водителям следует обратить особое внимание при въезде на КАД с Октябрьской набережной: он осуществляется из левого ряда.Развязка имеет выход на


13 Пересечение КАД с проспектом Обуховской Обороны (левый берег Невы)

Из книги Новейшая книга фактов. Том 3 [Физика, химия и техника. История и археология. Разное] автора Кондрашов Анатолий Павлович

13 Пересечение КАД с проспектом Обуховской Обороны (левый берег Невы) Развязка двухуровневая, с довольно сложным профилем. Водителям следует обратить особое внимание при въезде на КАД с проспекта Обуховской Обороны: требуется сначала свернуть направо на улицу Бабушкина,


Как появились в Петербурге сфинксы, установленные на набережной Невы перед зданием Академии художеств?

Из книги автора

Как появились в Петербурге сфинксы, установленные на набережной Невы перед зданием Академии художеств? Сфинксам этим уже более 3500 лет. Они изваяны из розового гранита, добытого в Асуанских каменоломнях на юге Египта, во времена правления фараона XVIII династии Аменхотепа