11.3. Закономерность взаимосвязи между экономическими интересами и идеологией

Взаимозависимость между экономическим интересом и идеологией приобретает значение закономерности. Идея теряет свою актуальность, как только разрывается ее связь с интересами общественных классов, социальных слоев, групп. Выраженная афористично К. Марксом, она выглядит следующим образом: «Идея» неизменно посрамляла себя, как только она отделялась от «интереса»[139]. И люди всегда будут жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями и обещаниями разыскивать интересы тех или иных социальных групп. Определить социальное содержание экономических и политических преобразований – значит ответить на вопросы: в интересах каких и за счет каких общественных групп они проводятся? Сколь глубокими являются сдвиги в положении этих групп, в какой мере задеваются их экономические интересы? Какие группы служат движущей силой социально-инновационных процессов, иными словами, приобретают статус субъектов этих процессов?

Закономерность «посрамления идеи» при отрыве ее от интереса (в нашем случае – экономического интереса) блестяще подтвердилась в ходе французской буржуазной революции 1789–1794 гг. В конце XVIII в. обострились противоречия между капиталистическим способом производства и тормозившими его развитие феодальными производственными отношениями. В борьбе против феодального строя объединились буржуазия, крестьянство и городское население. Этот общий порыв нашел отражение в принятой Учредительным собранием Декларации прав человека и гражданина: «Равенство. Братство. Свобода». Но когда миновала угроза реставрации монархии, большая часть буржуазии, недовольная «плебейскими» методами якобинской диктатуры, стала переходить на позиции контрреволюции. В результате термидорианского переворота в июле 1794 г., который низверг революционное правительство, Франция стала буржуазной республикой, была расчищена почва для развития капитализма. «Революция не принесла массе действительного освобождения именно потому, – писал К. Маркс, – что для самой многочисленной части массы (отличной от буржуазии) принцип революции не был ее действительным интересом, не был ее собственным революционным принципом, а был только «идеей», следовательно – только предметом временного энтузиазма и только кажущегося подъема»[140]. Именно здесь К. Маркс впервые открыл закон движения истории, по которому всякая историческая борьба – совершается ли она в политической, религиозной, философской или в какой-либо иной идеологической области – в действительности является выражением борьбы общественных классов, а существование этих классов и их столкновения между собой, в свою очередь, обусловливаются степенью развития их экономического положения, характером и способом производства и определяемого им обмена и, наконец, их экономическими интересами.

Осознание данной закономерности позволяет нам объяснить и многие современные явления, в частности перестроечный период 1985-1990-х гг. Дело в том, что перестроечные процессы оказались чистой «идеей» (нелогичной и неполной), которая доводилась до масс именно в виде экономической идеи, изложенной в совокупности догматических положений лозунгового плана. Даже наиболее популярная Программа «500 дней» исходила из того, что экономика сама, чисто рыночными методами может превратиться в рыночную, без реализации совокупности механизмов организационно-управленческого обеспечения перехода к рынку. Интерес экономических реформ, подаваемых «сверху», даже не разрабатывался до такого состояния, чтобы стать действительным интересом масс. Следовательно, он и стал только предметом временного энтузиазма, только кажущегося подъема.

Если в 1986 гг., по данным социологических исследований республиканского масштаба, до 90 % респондентов были уверены в успехе перестройки, то в 1991 г. таких было всего лишь около 8 %; до 40 % считали, что такие изменения могут быть достигнуты через 3–5 лет; 15 % думали, что все останется по-старому; 37 % полагали, что экономическая ситуация в Беларуси в обозримом будущем не только не улучшится, но даже ухудшится. В данном случае резкое ослабление связи между идеей и реальным экономическим интересом объяснялось обострением социального противоречия между желанием скорых перемен и осознанием их необходимости, с одной стороны, и утратой веры в скорую возможность этих перемен – с другой. Многие авторитетные политики и ученые в своих статьях и публичных заявлениях утверждали, что если в ближайшие год-полтора не удастся добиться реальных положительных изменений, то программа перестройки окажется под угрозой из-за потери веры населения в возможность реализации ее целей. Они и не подозревали при этом, что лишь обосновывают закономерность «посрамления идеи» при отрыве ее от реального интереса масс, выступающих всего лишь объектом экономических преобразований и обреченных на то, чтобы верить (не влияя на реальное положение дел) или извериться.

Доверие масс, довольствовавшихся в то время ролью объекта экспериментов, носило форму аванса, кредита, выданного народом своему руководству. Разрушение этого доверия к перестроечным процессам нашло свое выражение в уходе людей в круг личных интересов, в личностных фрустрациях, в повышении безразличия к проблемам общества. Кроме того, положение, когда сталкиваются острое желание перемен и потеря веры в их осуществление, порождает благоприятную почву для любых общественно-политических движений, обилие которых наблюдалось в переходный период.

Процесс преобразования экономических интересов в социальные, экономических и социальных – в политические, экономических, социальных и политических – в духовные осуществляется в результате взаимодействия соответствующих групп интересов. Интерес выраженный, преломленный и осознанный не может быть полностью идентичен интересу, функционирующему на предыдущем уровне. Экономический интерес в политической сфере – это не то же самое, что экономический интерес в области непосредственных хозяйственных отношений. Если в экономической жизни экономические интересы проявляются, по А.Г. Здравомыслову, в отношении к средствам производства, к формам собственности, распределения и потребления, то в социальной жизни они проявляются в сфере обмена и торговли, в политической жизни – в области материальных средств контроля политической деятельности, в духовной жизни – в сфере материальных средств обеспечения духовной деятельности[141]. Разумеется, возникшие, самостоятельно существующие и действующие экономические интересы оказывают обратное воздействие на всю предшествующую систему взаимосвязей, и эта обратная связь может в определенных условиях приобретать решающее значение для всей социально-экономической системы.