Сен-Жермен-ан-Лэ

Сен-Жермен-ан-Лэ

Загадочный замок Сен-Жермен Литературная фабрика «Дюма-отец»• Ресторан семьи Фурнез и «школа Шату» • Морис Дени. Село Шушенское • Граф А.А. Игнатьев • Ла Фезандри • Вожель

Поселение близ леса и излучины Сены, существовавшее в этих местах еще в эпоху Меровингов, стало к середине XIX века первой дачной местностью под Парижем, куда пришел пригородный поезд. Этому предшествовало, впрочем, почти тысячелетие, наполненное событиями. Маленький придорожный монастырь Сен-Жермен-ан-Лэ (то бишь «Святой Жермен у просеки») устроил тут еще Робер Благочестивый, а в начале XII века здесь уже стояли стены первой крепости. Король Людовик VI приезжал сюда на охоту, Карл V отстроил замок после всех военных невзгод, а Людовик XI поселил в нем своего медика, что же до Франциска I, то он по возвращении из Италии доверил перестройку замка Пьеру Шамбижу. Потом Генрих II поручил Филиппу Делорму построить Новый Замок, а Генрих IV приказал расширить террасу (сохранился и доныне Павильон Генриха IV). В XVII веке Мансару было поручено заменить угловые башни пятью павильонами. Король Людовик XIV не только родился здесь, но и жил тут по большей части, пока не обосновался окончательно в Версале. Это он, Людовик XIV, благоустроил Старый Замок и заказал устройство террасы Ле Нотру. Тогда-то и настала здесь эпоха самых великих празднеств и балетов. Сам Мольер поставил здесь несколько своих пьес. В январе 1672 года мадам де Севинье сообщала в письме своей дочери: «…каждый вечер в Сен-Жермен – балы, комедии, маскарады… Расин поставил комедию, которую назвал «Баязет»…»

Впрочем, не только балы и спектакли бывали здесь в ту пору, но и вполне серьезные мероприятия. 4 сентября 1668 года Людовик XIV с большой помпой принимал здесь русское посольство во главе с Потемкиным, присланное русским царем Алексеем Михайловичем для заключения торгового договора. Королевская гвардия была построена во дворе, били барабаны, развевались знамена…

После переезда двора в Версаль в здешнем замке остался скучать в одиночестве английский король Яков II. Ну а в революционном 1793 году в замке, понятное дело, была тюрьма (кстати, среди прочих здесь томился и сам автор «Марсельезы» Руже де Лиль).

При великом воине Наполеоне в замке было кавалерийское училище, потом снова тюрьма и казармы… Но вот с 1862 года и до конца века замок стал реставрироваться и был окончательно восстановлен, а к середине XIX века в Сен-Жермен пришел первый поезд…

Неудивительно, что после стольких перестроек архитектура знаменитого замка отражает перемены стилей, влияний и вкусов, и все же нашлись тонкие ценители (такие, как поэт Жерар де Нерваль), которым замок этот казался одним из самых загадочных и прекрасных сооружений во Франции. И надо признать, даже кое-какие старые куски замка уцелели – скажем, средневековый цоколь, донжон крепости времен Карла V, два нижних этажа времен Франциска I.

Французский сад, распланированный в XVII веке Ле Нотром, со временем пришел в запустение, затем часть деревьев была вырублена грубыми строителями железной дороги, а в 60-е годы XIX века сад и вовсе превратился в английский. Что же до стоящего в отдалении Павильона Генриха IV, то в нем, во-первых, уцелела старинная церковь Анны Австрийской, та самая, где было проведено первое, предварительное крещение Людовика XIV, а во-вторых, был открыт в 1836 году шикарный отель, в котором умер сам Тьер. Для еще большего шику хозяином был приглашен сюда сам Александр Дюма-отец, который здесь «писал», как сообщают, своих замечательных «Трех мушкетеров». Впрочем, согласно другим, не менее достоверным источникам, роман этот, как и прочие знаменитые романы Дюма, написал собственноручно скромный парижский учитель и журналист Огюст Маке, а Дюма только «прошелся по ним рукой мастера» и надписал на титульном листе свое имя. (Но это не в упрек отелю: на худой конец, можно сказать, что именно в этом шикарном отеле Дюма впервые прочел свой знаменитый роман…) Даже самые ярые защитники Дюма, такие как его биограф Андре Моруа, не смогли привести доказательства того, что Дюма «писал» свои романы. Моруа добродушно сообщает, что тогда так было принято – нанимать «негров», что даже великие мастера живописи подписывали работы своих учеников, что Дюма что-то все же усовершенствовал в чужой работе. Но как раз из объяснений Моруа и вытекает то, что так коробит русского читателя (который не способен представить себе Толстого, Тургенева, Достоевского, которые бы стали стыдливо – или, напротив, бойко – продавать труды своих «негров»). Конечно, Дюма и не писал «серьезных» произведений, он просто развлекал публику. У него действительно лихо закрученные сюжеты. Но кто «закручивал» сюжеты? Похоже, что это и делал парижский учитель Огюст Маке…

Кое-какие следы творческих усилий Дюма в Сен-Жермен-ан-Лэ можно обнаружить в архивах. Скажем, переписку о пересылке полученных от Маке кусков «Виконта де Бражелона» в газету «Век» (самым доходным делом была именно поставка «фельетонов»-сериалов газетам). Этот сен-жерменский эпизод всплыл на поверхность в 1858 году. К тому времени, обремененный гаремом из шести содержанок (по большей части бывших), Дюма просадил не только свои деньги, но и деньги Маке, и вот тогда «негр», взбунтовавшись, затеял судебный процесс, требуя признания своего авторства «Мушкетеров», «Графа Монте-Кристо» и всех прочих знаменитых романов. Как раз в пору этого процесса бывший редактор «Века» Шарль Матарель де Фьен и написал сочувственное письмо Огюсту Маке, где напоминал, как Дюма потерял в Сен-Жермене кусок «Виконта де Бражелона» и редакции пришлось попросить Маке написать тот же кусок заново. Маке написал, и разница в тексте между прежним его куском (который Дюма в конце концов нашел) и новым составила не больше тридцати слов на пятьсот строк… Почтенный редактор предлагал в качестве свидетелей несомненного авторства Маке также своего наборщика и корректора.

Толком никто, похоже, и не проанализировал отличие «Трех мушкетеров» от собственных, так сказать, собственноручных писаний Дюма. В издании 1845 года сам Дюма указал на титуле двух авторов – Дюма и Маке – и, как он сообщал в связи с этим сыну, отдал Маке две трети гонорара (это при его-то долгах). Судя по занятости Дюма другими делами, а также по отзывам поклонников Великого Дюма о неких его «вставках» и «правках», писал великий роман все же невеликий Маке. Но, конечно, лучшие друзья и благожелатели Дюма утверждали, что он и сам – найдись у него время – мог бы написать не хуже, чем Маке. Лучшая подруга Дюма Жорж Занд в письме своему любящему «сыну» (Дюма-сыну), расхваливая поздний роман Дюма-отца «Сан-Феличе», так писала об отце-писателе: «Если он хотел доказать, что для того, чтобы быть Дюма, ему не нужен ни Маке, ни кто-то иной, он преуспел». Значит, все-таки надо было доказывать. Снова и снова доказывать, что писал он сам. Или что и сам писал тоже…

Но оставим знаменитую «литературную фабрику Дюма» и вернемся к знаменитой террасе замка, построенной в 1669–1675 годах по планам Ле Нотра под наблюдением славного Ардуэн-Мансара и существующей поныне. Под этими тополями не раз ставил свой мольберт Сислей, отсюда открывается панорама Парижской низменности и даже виден бывает в ясную погоду силуэт Эйфелевой башни. Терраса кончается перед самым Сен-Жерменским лесом, и ее восьмиугольная эспланада отделена от леса Королевской оградой.

Следует рассказать подробнее о незаурядной судьбе здешнего замечательного замка. Еще в 1862 году император Наполеон III велел издать декрет о размещении в замке археологического музея, который отражал бы судьбу этой страны от доисторических времен до эпохи Меровингов. Позднее рамки музея были расширены, и ныне это воистину грандиозный (18 залов) Музей национальных древностей с редчайшими экспонатами палеолита, неолита, бронзового и железного века, предметами, дошедшими из галло-романской и меровингской эпох. Иным из выставленных здесь произведений (скажем, вырезанным на кости «Оленям из Шофо») добрых три тысячи лет… Сами понимаете, что даже на простой перечень того, что предстает здесь любопытному взору, нам не хватило бы целой книги.

Поскольку короли (в частности, Людовик XIV) подолгу обитали в Сен-Жерменском замке, то и самые самостоятельные (и состоятельные) из придворных (а также, конечно, родственники, наследники, фаворитки и фавориты короля) старались построить себе в городке Сен-Жермен-ан-Лэ более или менее пристойное жилье (дворец или виллу), прибегая по возможности к услугам самых крупных архитекторов (вроде Ардуэн-Мансара). Многие из этих прекрасных дворцов уцелели, и вы сможете увидеть их, гуляя по нынешней площади де Голля, по Эльзасской улице или рю Вьей-Обревуар (то есть по улице Старого Водопоя), по Парижской улице или по улочке Золотого Орла.

Когда же и сам Сен-Жермен-ан-Лэ стал пусть «пригородным», но все же городком (с десятками тысяч жителей), то люди со вкусом стали селиться в пригородах этого разросшегося городка, строили себе виллы в Везине (одна из тамошних вилл построена знаменитым модернистом Гимаром), в Шату и других старинных селениях по соседству. В Шату жил и умер, в частности, один из самых состоятельных русских эмигрантских писателей и журналистов (бывший издатель журнала «Столица и усадьба») Владимир Крымов. Если верить Роману Гулю, Крымов жил на авеню Эпременвиль (дом № 3), на вилле, на которой до него (в разное время) жили Мата Хари, Макс Линдер и другие знаменитости. Свою жизнь в садовом домике у Крымова Гуль описал в мемуарной книге «Я унес Россию» (том 2).

Хотя замок бывшего здешнего землевладельца Бертена не уцелел, улица Замка Бертена может вывести нас (от дома № 26) к уцелевшему гроту Нимф (так сказать, «нимфейнику»), сооруженному знаменитым архитектором Суфло. Мода на романтические «нимфейники» и гроты пришла из Италии, и уцелело их во Франции не так уж много (отчасти из-за хрупкости материалов – всех этих ракушек и кристаллов): уцелели они в Фонтенбло, в Шату, в Исси, да еще, может, два-три на всю Францию, так что непременно полюбуйтесь здешним…

Во второй половине XIX века (и чуть ли не до конца века) на постоялом дворе (и в ресторане) семьи Фурнез (на островке Шату) любили собираться французские писатели и художники. Здесь бывали Мопассан, Дега, Моне, Мане, Курбе, Сислей, Ренуар. Последний написал на террасе ресторана свой знаменитый «Завтрак гребцов». Что же до основателей «фовизма» Вламинка и Дерена, то они и вообще поселились близ ресторана Фурнезов и созданную ими школу часто называли «школой Шату».

ЗАМОК СЕН-ЖЕРМЕН

С 1902 до 1906 года здесь же находились имение и вилла мадам де Костровицки, чей сын стал поэтом, познакомился со здешними соседями Вламинком и Дереном, стал интересоваться современной живописью. Стихи он писал под псевдонимом Гийом Аполлинер, стихи были вполне модерные (некоторые из них славно перевел Булат Окуджава), но одно из его стихотворений было столь напевным («Мост Мирабо»), что по количеству его русских переводов оно вполне может соперничать со столь же знаменитым в России стихотворением Верлена про дождик.

Раз уж речь зашла о более или менее новом искусстве, напомню, что и сам город Сен-Жермен-ан-Лэ способен не только удовлетворить запросы и вкусы тех путешественников, кого интересуют события, происходившие на земле за последние 700 тысяч лет истории и предыстории (может, «доистории»), скажем художественные опыты первых homo sapiens, наскальная живопись, скульптура и керамика эпохи неолита, поклонников Мобижа или Мансара, но и поразвлечь тех эстетов, кого волнуют опыты почти современных (конца XIX и начала XX века) французских художественных «пророков» – «наби» (у них тут есть свой неслабый музей в былом помещении старинной больницы, основанной еще мадам де Монтеспан). Здание этого местного Музея Аббатства находится в юго-западном углу города, в самом начале улицы Мориса Дени, которая не случайно носит имя этого художника, покинувшего наш лучший из миров в 1943 году 73 лет от роду. Морис Дени был душой этой не слишком обширной группы художников-«пророков» (по-древнееврейски «пророк» и будет «наби»), одним из первых (ибо самым первым считается все же Поль Серюзье) ее создателей и главным ее теоретиком, так что если даже он не был лучшим из ее художников (в группу входили одно время Боннар, Виллар и Майоль), то, во всяком случае, он всегда был самым плодовитым из ее писателей, автором нашумевших искусствоведческих книг «Теории» и «Новые теории». На теории Дени уже в ранние годы сильно повлияли Пюви де Шаванн и Поль Гоген (с которым основатель группы Поль Серюзье был знаком лично), в частности знаменитая фраза Гогена, которую Дени назвал «боевым кличем современного искусства»:

«Не забывайте, что картина прежде, чем стать лошадью, голой женщиной или рассказом о чем-либо, была прежде всего плоской поверхностью, покрытой красками, размещенными в определенном порядке».

Итак, «пророки»-«наби» выступали против всякого натурализма (черты которого они усматривали в импрессионизме), но ощущали свою связь с писателями-символистами, то есть в конечном счете тоже придавали значение предметам, сюжетам, «рассказу».

Купив здание бывшей больницы (кто только не владел им за прошедшие столетия!), Морис Дени переименовал его в Аббатство. В этом Аббатстве и обосновались «пророки». Со временем, правда, Боннар и Виллар отошли от «наби», в 1900 году к «пророкам» присоединился на время Майоль, а в том же 1900-м Морис Дени написал свой знаменитый групповой портрет «Памяти Сезанна». Надо отметить, что Дени несколько раз ездил в Италию, пристально изучал творения Джотто, Фра Анжелико и Пьеро делла Франчески, посетил вместе с Серюзье бенедиктинский центр религиозного искусства в Германии, с 1910 года и сам много занимался религиозной живописью, а в 1919-м открыл в купленном им помещении Ателье религиозной живописи. Нынче здесь – расписанная им часовня и музей, где выставлены, кроме «пророков» Боннара, Серюзье, Виллара, Русселя, Валотона и, конечно, самого Дени, также и работы художников «группы Понт-Авена», в общем, вполне оригинальное собрание живописи, которое регулярно обогащается за счет завещаний и пожертвований. Старинное здание Музея Аббатства расположено в цветущем парке, на аллеях его – статуи самого Бурделя, в общем, место тихое, загадочное, царит здесь атмосфера духовности и покоя…

Любопытно, что временная парижская мода на живопись «набийцев» не ускользнула от зоркого ока тогдашней провинциальной купеческо-меценатской Москвы, покупавшей все, что было модного в Париже (что, конечно, не могло не ранить сердца отечественных гениев и патриотов). В любопытнейших мемуарах художника и коллекционера князя Сергея Щербатова («Художник в ушедшей России». Изд. им. Чехова. Нью-Йорк, 1955) я наткнулся на фразы, полные обиды (приведу их, не вторгаясь в споры мэтров):

«Почему была поручена роспись – и за огромные деньги – русским купцом С.А. Морозовым в его столовой в Москве Мориссу Дэнису (парижскому художнику), написавшему ужасные по слащавости фрески, а не нашему поэту, благородному художнику Мусатову?.. был приглашен Морисс Дэнис, пользовавшийся в то время еще большой славой в Париже (впоследствии померкшей), но опасный в силу очень неровного вкуса и впавший в нестерпимую пошлость и слабость. Последние он проявил полностью в росписи упомянутой столовой Морозова (можно себе представить, как она была оплачена). Редко приходилось видеть большую пошлость, чем эта живопись цвета розовой карамели…»

Не только в окрестностях Сен-Жермен-ан-Лэ, но и в самом этом дачно-королевском городе, как вы уже догадались, жило немало французских знаменитостей. Иным из них даже по-счастливилось здесь родиться. И не только королям Генриху II, Карлу IX и Людовику XIV. Так случилось и с будущим знаменитым французским композитором Клодом Дебюсси, который родился в маленьком домике на Хлебной улице (38 rue au Pain). Здесь же неподалеку жили три совершенно гениальных брата-эрудита Рейнахи, инициалы которых (J.,S.,T.) шутники-французы расшифровывали как «Je sais tout» – «Я знаю все».

У меня, впрочем, и у самого жила в Сен-Жермен-ан-Лэ одна русская знакомая, которую я считаю совершенно гениальной, хотя, в отличие от братьев Рейнахов, ей не довелось ни родиться в богатой интеллигентной французской (вдобавок еще еврейской) семье, ни жить в довольстве и сытости. А все же ей удалось победить все невзгоды судьбы, и я позволю себе пересказать удивительную историю ее жизни – так, как она сама мне ее рассказала в минуту дружеской откровенности. Зовут ее Алевтина, но, поскольку и она, и все участники этой истории еще, слава Богу, живы, зашифрую ее имя буквой А. (как это принято у более опытных и деликатных авторов). Итак, моя подруга А. родилась в Сибири, окончила пединститут, вышла замуж, родила двух милых дочек, а потом разошлась с мужем (что не является редкостью ни во Франции, ни в России – в обеих странах раньше или позже обнаруживается, что мужья оказываются «не теми людьми», какими представлялись в пору раннего жениховства, да и невесты чаще всего не оправдывают самых скромных мужских надежд). И вот молодая разведенная женщина должна была работать и растить двух милых крошек в суровой обстановке то ли уже построенного, то ли еще недостроенного социализма, и вдобавок – в суровом сибирском климате. Впрочем, климатические условия села, в котором работала мать-одиночка, считались вполне здоровыми, ибо речь идет о сибирском селе Шушенском, где отбывал ссылку молодой противник царского единовластия (и, как выяснилось, ярый сторонник своего собственного единовластия) В.И. Ленин. Следуя в сибирскую ссылку в дорогом спальном вагоне (потому что будущий вождь был не из бедных и не мог рисковать своим здоровьем, нужным для революции), тов. Ленин выяснял у попутчика-доктора, с которым он мирно играл всю дорогу в шахматы, какое место считается в Сибири самым благоприятным в смысле здоровья и климата, и доктор присоветовал ему Шушенское. Ну а моя знакомая А. попала туда (хотя и намного позже) именно из-за Ленина, а не в поисках здорового климата, потому что ей удалось получить место экскурсовода в музее, который был специально открыт в самой просторной и крепкой избе Шушенского, где жил Ленин во время ссылки. К сожалению, жить моей знакомой пришлось в менее комфортабельной избушке, чем ленинская, но избу, как и судьбу, не выбирают при нынешнем жилищном кризисе, хотя, как вы сами убедитесь из моего рассказа, настоящий человек может победить и судьбу.

Вначале жизнь в Шушенском у моей знакомой «вольнопоселенки» А. складывалась без дополнительных трудностей. Как раз подошла столетняя годовщина такого знаменательного события, как появление на свет будущего великого вождя, и в местные сельмаги завезли разнообразные товары и даже промтовары, в том числе и дефицитные в провинции «детские вещи». Но потом праздники отшумели, потому что не век же праздновать столетие, и товары, которые раньше хоть время от времени в сельмагах «выбрасывали», теперь из местной торговой сети совершенно исчезли. И вот тогда многодетным работникам избы-музея, целый день печальными голосами вещавшим о безбедной, курортной (на казенный счет) жизни будущего вождя с присланными ему царским правительством женой, тещей, пособием и нанятой им за рубль несовершеннолетней домработницей (запечный угол домработницы, впрочем, позднее поступило указание скрывать от широкой публики как маловоспитательный), пришлось проявить истинно пролетарскую энергию и сметку. Они стали по очереди ездить в командировки в Москву, откуда они якобы должны были привозить новые бесценные сведения о жизни вождя. На самом деле «командированные» целыми днями ходили в столице по магазинам и стояли в очередях, закупая по списку разные пром-товары, и в первую очередь, конечно, «детские вещи». Работа была ответственная и до крайности утомительная, ведь не одни только сибиряки съезжались на тот же предмет в краснозвездную столицу, но и другие иногородние граждане, потому что у всех дети. Промаявшись до закрытия магазинов в очередях тогдашнего бермудского треугольника столицы (ГУМ, ЦУМ, «Детский мир»), бедная А., прежде чем лезть в переполненный поезд метро и пилить на ВДНХ, где ей удалось снять койку, заходила перевести дух в самое спокойное и безлюдное учреждение столичного центра – в Музей Ленина (куда у нее, по известному вам стечению обстоятельств, был служебный пропуск). В музее она присмотрела несколько совершенно безлюдных уголков, где можно было, свалить мешки и сумки, сесть в кресло, снять туфли и дать отдых конечностям (самые крепкие в мире ноги были тогда, по авторитетным признаниям, у советских женщин). Идеальным в этом смысле был кинозал, там всегда было пусто, полутемно и прохладно (и то подумать, кто из советских экскурсантов пойдет кино смотреть про Ленина, если они про него уже с октябрятского возраста насмотрелись до тошноты). Но вот однажды, когда сен-жерменская (тогда еще шушенская) подруга моя А. сидела вот так одна, босоногая, набираясь мужества для далекой поездки на ВДНХ, в зал, в сопровождении странной и явно не нашей толпы, решительно вошла какая-то сотрудница, зажгла верхний свет и сказала противным голосом, что все посторонние советские товарищи должны немедленно очистить зал, потому что братская зарубежная делегация будет здесь смотреть фильм про Ильича. И вот тут в душе у вполне зрелой, идейно подготовленной женщины-гида, какой была к тем годам А., назрел бунт неповиновения. Может, не было сил подняться, может, стыдно было при не наших людях авоськи свои по залу собирать, а может, задело ее слово «посторонние», потому что была она, что ни говори, коллега-лениноведка, хотя бы и не столичная. В общем, она не двинулась с места, какие-то люди сели с ней рядом, лопоча с еврейским акцентом, а свет в зале сам собой внезапно погас, потому что начался фильм. Мало-помалу успокоившись, А. осмотрела свою нерусскую соседку (старушка божий одуванчик, в огромных очках, не иначе как ихняя коммунистка-проф-союзница) и даже стала от нечего делать глядеть на экран. И вот тут-то соседка склонилась к ее уху и спросила ее сперва на своем еврейском (который оказался французским), а потом уж на совсем неважном английском (за который у А. всегда были одни четверки), проявляя, надо признать, довольно малую степень политической сознательности:

–?А кто этот лысый человек, который там все время бегает, бегает, бегает?

–?Так это он и есть, наш Ильич, – сказала А. – Он почти, можно сказать, с ранней юности был лысый. Потому что мысли. И все время борьба… Отзовисты, богостроители, оборонцы, меньшевики…

–?Да, да, борьба, – сознательно кивнула старуха. – У меня племянник занимается французской борьбой. Тоже рано стал лысый…

–?То-то, – сказала А. – Легко ли?

Тут любознательная старушка спросила, кто эта малокрасивая женщина, которая тоже появляется на экране.

–?Так это ж Надежда Константиновна, его жена, вайф по-вашему. У нее какая-то была, конечно, болезнь, но про это экскурсия наша умалчивает. Как и про нацвопрос у самого Ильича – кто он был? Для этого надо искать в спецхране…

Конечно, легко догадаться, что, когда касалось сложных объяснений, моя знакомая А. без всякого смущения переходила на родной русский язык, и это ее многоязычие вызвало у зарубежной коммунистки (приехавшей специально восхищаться) особенно глубокое восхищение.

–?Какая вы молодая, – сказала она, – и какая грамотная.

–?В темноте-то мы все молодые, – сказала моя подруга А. – Но в общем, конечно, еще не старая. А что до образования, то у нас у всех высшее… Смотрите, смотрите, сейчас хоронить начнут Ильича…

–?Вот и у нашего Шарля жена умерла, – сказала старушка грустно. – Он остался совсем один…

–?Смотрите, смотрите… – увлеченно сказала А., вспоминая предпочитаемую ею последнюю часть их экскурсионной «разработки». – Мороз был. А они хоронят. «Как будто он унес с собою частицу нашего тепла…»

–?Слушайте, – сказала старушка, – а почему бы ему на вас не жениться, Шарлю? Приехать и жениться.

–?Пусть приезжает, конечно. У нас таких, как я, много. Много славных девчат в коллективе…

–?Вот, – сказала старушка. – Вот вам стило. Пишите свой адрес. Немедленно пишите свой адрес.

Моя знакомая не знала, можно ли давать не нашим людям наш советский адрес. Но спросить совета было не у кого. К тому же на дворе стояли уже расслабленные 70-е годы. И вообще, что там за адрес – село Шушенское, Музей Ленина, весь мир знает… Так что она написала. И произошло чудо. Меня лично это нисколько не удивляет, поскольку вообще браки совершаются на небесах. Иногда, конечно, в форме небесного наказания, это тоже понятно. Но в случае с моей подругой из Сен-Жермен-ан-Лэ многие видят какой-то особый знак судьбы. Я лично вижу особенное только во второй части этой истории, к которой пора перейти. Первая завершилась тем, что этот Шарль стал писать письма в Шушенское, намерения его становились все серьезнее, и вдовец даже добился разрешения посетить почти, можно сказать, столичный центр Красноярск, где увидел свою невесту не на старых фотках, но влюбился в нее еще больше и стал добиваться (и достиг) разрешения на брак. Конечно, организации, которые ведают всеми отношениями советских людей с заграницей, старались придумать всякие хитроумные препятствия на пути непредусмотренных акций. Так, накануне отъезда моей знакомой из Сибири в Сен-Жермен-ан-Лэ (минуя ГУМ, ЦУМ и Музей Ленина) какие-то люди в штатском похитили у нее сразу двух дочек. Но высокий красавец Шарль уже понял, что железный занавес дал трещину, и сказал, что они будут бороться из Франции через прессу и президента (тем более что во Франции была, как всегда, предвыборная кампания). В конце концов дочек моей подруги отпустили (как бы в гости), и они пополнили население города Сен-Жермен-ан-Лэ. Меня же при первом моем знакомстве с А. близ магазина «Тати», где оба мы покупали подарки для России, поразили даже не история ее брака и не рассказы о курортной жизни Ильича в Шушенском – меня поразило, что эта гениальная женщина не ходила, подобно мне и еще многим тысячам приезжих (а равно и французов), безработной. Она работала в лицее, преподавала в высшей школе и даже давала уроки в самом «упакованном» здешнем учебном заведении (нечто вроде былой ВПШ). И дочки у нее были в порядке, учились, и Шарль был счастлив. Она и меня пристроила давать уроки в здешней их ВПШ, где я смог убедиться, что местные карьеристы были еще скучней, чем парни из Архангельского обкома ВЛКСМ, куда меня как-то водили в столовую… Да бог с ней, со здешней ВПШ и с городом Сен-Жермен-ан-Лэ, где у семейства А. была мансарда со старинными балками на потолке. Я хотел бы вернуться к Шушенскому и напомнить в порядке оптимизма, что есть еще женщины в русских селеньях. Прав был поэт Некрасов (который сам все время путался с француженками)…

Моя гениальная знакомая Алевтина была и остается (дай ей Бог здоровья) не первой русской обитательницей городка Сен-Жермен-ан-Лэ. На городском Старом кладбище покоится один из самых славных французских кинорежиссеров и киноактеров Жак Тати (там же похоронен и сынок его Пьер, сбитый шальным мотоциклом, и доченька Софи). Русские помнят, что хотя гениальный Жак вырос во французской среде, он был как-никак Татищев… Лично я слышал (а больше читал) и еще об одном русском человеке, поселившемся в начале 20-х годов минувшего века в Сен-Жермен-ан-Лэ в старинном доме (дом № 59) по улице де Марейль. Человек этот был аристократ, граф, бывший генерал царской армии, ставший одним из не слишком многочисленных в ту пору советских «красных графов» – перебежчиков. Перед Второй мировой войной он был, пожалуй, более известен в России, чем ныне, ибо перед самой войной вышли в свет его обширные антифранцузские (и пронемецкие) мемуары «50 лет в строю» (или, как говорили неустрашимые московские остряки, «50 лет в струю»). Тогда книг вообще выходило в России меньше, чем ныне, а тем более мемуаров, а тем более генеральских, тем более графских, тем более эмигрантских – в общем, книга Игнатьева была довоенным бестселлером. Мы подробнее остановимся на этой нашумевшей и не слишком простодушной книге позднее (гуляя по Сен-Жерменскому лесу), а пока надо сказать хоть несколько слов о ее авторе, как-никак обитавшем некогда в Сен-Жермен-ан-Лэ и хоть с нареканиями, а все же платившем местные налоги.

До Первой мировой войны генерал Алексей Алексеевич Игнатьев был разведчик и русский военный атташе во Франции. Война, революция и большевистский путч застали его самого, его жену-балерину и всех его родственников в Париже. На руках у А.А. Игнатьева (в банке, конечно, на его счете) остались большие деньги из царской казны. В Париж, Константинополь, Берлин, Софию и Белград прибывали тогда тыщами обнищавшие, раздетые русские эмигранты, русские солдаты, офицеры и генералы, осиротевшие русские дети, вконец разоренные старые и молодые аристократы. Уж наверно патриоту и монархисту графу Игнатьеву было больно смотреть на их нищенское унижение, голод, страдания, болезни, бездомность, вероятно, хотелось им помочь. И вдруг выясняется, что граф Игнатьев решил отдать все бывшие у него на руках деньги большевикам и Коминтерну – на их подрывные нужды. «Сознательно, идейно…» – стыдливо объяснял граф устно и в прессе. Когда успел произойти этот крутой идейный поворот в сознании служаки-графа, можно только догадываться. Появившиеся во французской печати хитрые (в стиле операции «Трест») графские (вряд ли им написанные, но им подписанные) статейки мало что кому могли объяснить. Он повторял известную трестовскую хитрость: советы – это значит советуются с народом, это почти парламент, почти демократия, почти свобода… Естественно предположить, что явились в роскошную графскую квартиру на острове Сен-Луи в Париже «трое славных ребят из железных ворот ГПУ» и пообещали размазать графа по стене вместе с графинюшкой, если только завтра же, в крайнем случае, послезавтра все-все денежки… И граф понял – размажут. А французская полиция соскребать его подсохшие останки со стен приедет не скоро. Выбора у графа не было (разве что бороться и погибнуть)… Так и отдал бравый генерал столь дорогие для него самого и для ближних денежки. Французская полиция (которой все всегда известно) сообщала в тайных донесениях, что для жизни своей и, главное, для нужд жены-балерины очень нуждается упомянутый граф в средствах. Приведенный в книге А. Игнатьева его «дружеский» разговор с советским полпредом Л.Б. Красиным, в недавнем прошлом ленинским «финансовым агентом», возглавлявшим террористические операции и разбойные налеты-«эксы» для пополнения ленинской кассы, до боли напоминает разговор того же Красина с братом погибшего «при невыясненных обстоятельствах» молодого краснопресненского фабриканта Н. Шмидта (точь-в-точь как до него погиб «при невыясненных обстоятельствах» его дядя С.Т. Морозов, якобы «оставивший» деньги Ленину через Красина и его агента М. Андрееву). «Вы знаете, что мы делаем с теми, кто встает на пути наших денег?» – спросил т. Красин у брата-наследника Шмидта и его адвоката. Брат с адвокатом уже знали: одного из создателей Художественного театра, мецената С.Т. Морозова привезли убитым из Канн и зарыли на Рогожском кладбище. Наследники Шмидта «не встали на пути» у денег, на которые претендовали Красин и Ленин, отдали все – и уцелели. Положение графа Игнатьева было еще более безнадежным: французская полиция ни разу не нашла виновных в русских убийствах, она боялась большевистской разведки. Граф отказался от денег и сразу обеднел. Не избежал он и позора, и остракизма, которому подвергли его семья и эмигрантское сообщество. Семья отреклась от него (официально сообщив об этом через газеты). Младший брат Павел (бывший до революции шефом русской разведки в Париже), умирая, просил не допускать предателя к его гробу для прощания, а младший брат Сергей, доживавший свои дни в русском старческом доме, до конца своих дней отзывался о старшем брате с ненавистью и презрением. Ну, а «товарищ Красин» и другие товарищи долго не допускали бывшего атташе и разведчика до «настоящего дела», до «разведдела». А ему так хотелось взяться за старое и пустить в дело, как он признавался, «капитал знаний – наилучший капитал, и накопленную за время Первой мировой войны осведомленность о французской промышленности». Пока шли проверки, пока он, хотя и показав «осведомленность», не доказал «беззаветную преданность», оклада и должности графу не давали, а лишь разрешили ему жить на комиссионные, устраивая сделки большевиков с иностранными фирмами через старых знакомцев. В общем, живи как хочешь, а у него ведь жена-балерина, теща-француженка, хотя и обрусевшая…

Пришлось графской чете оставить привычную дорогую квартиру в престижном районе Парижа (на острове Сен-Луи) и переехать в неблизкий пригород, в Сен-Жермен-ан-Лэ. Маленький старинный домик, который (вероятно, по сходной цене) отыскали себе граф и его жена-балерина, показался бывшему генералу настоящей крысиной дырой:

«Прислоненный к скалистому склону горы, составлявшему его четвертую стену, наш домик, сложенный из добытого в той же горе камня, высился местами до трех, местами до четырех этажей, каждый в две-три комнаты. Одна из них большая, другая маленькая, полы то деревянные, то каменные, ни одна из ступеней сложенной винтом лестницы не была похожа на другую.

–?Неужели придется жить в этой дыре? – сказал я Наташе…»

Опасаюсь, впрочем, что автору знаменитых мемуаров не удалось теснотой своего старинного четырехэтажного дома растрогать довоенного советского читателя, по официальным нормам которого (граф об этом, конечно, не знал) на три души приходился минимум в 12 квадратных метров (увы, не всегда соблюдаемый: у моих московских родителей, усердных довоенных читателей игнатьевской клюквы, на душу приходилось два с половиной метра в деревянном доме, «без удобств», а после победоносной войны, на которой семейная молодежь была перебита, а сельские дома у стариков сгорели – только полтора метра на душу). Вообще, при торопливом завершении двухтомного повествования («50 лет в строю») у графа и его редакторов из авторитетного учреждения были немалые трудности. Антифранцузскую и пронемецкую книгу надо было сдать срочно (успеть в промежуток между пактом Сталина – Гитлера и началом уже почти подготовленной обоими миролюбцами войны). Надо было порадовать нацистского союзника, а с ним и весь советский народ, срочно объяснив, что гнусные французы и прочие европейцы сами во всем виноваты (Версаль! Версаль!). Обидели мирных пруссаков при заключении мира! – не зря добрый дядя Гитлер их привел в чувство. О гнусности Франции граф сумел сказать во весь голос:

«Мир клеветы, злобы и ненависти к моей родине, в котором пришлось прожить столько лет…»

Но при этом тоже возникли творческие трудности. Конечно, Франция во всем виновата, но были же там «простые труженики», было отделение шпионского Коминтерна, уже переименованное в компартию, были тщательно отобранные коминтерновцами Абрамовичем, Деготем и Фридом симпатичные и послушные «вожди компартии» (Торез, Дюкло), милевшие «людской лаской» к товарищу красному графу, были прошедшие школу Коминтерна и ГПУ французские поэты – Арагон, Вайян-Кутюрье, и даже были свои энергичные левые прозаики (Мальро, Барбюс)… Значит, надо было показать и положительных тружеников. Кроме того, и сам граф был не просто шпион, он был наш, свой в доску труженик, столько натерпевшийся от капитализма, – это тоже надо было отразить в произведении. И еще как-то надо было пока обходить то, к чему лежала душа у развед-графа, чем он в конце концов и занялся и на чем в конце концов, увы, попался в Париже…

И вот мастера советской печатной пропаганды советуют графу украсить финал книги какими-нибудь безобидными анекдотами из сен-жерменского быта, какой-нибудь там древней историей, смешными эпизодами из жалкой эмигрантской жизни (скажем, генерал разводит грибы) и попутно, как-нибудь это ненароком, лягнуть прогнивший капиталистический строй (при котором, кстати, был в то время у власти придуманный Москвою социалистический «Народный фронт»). В общем, решено было отвлечь чуток внимание на старый дом, на грибы, на Сен-Жермен-ан-Лэ и Сен-Жерменский лес, не забывая, конечно…

Что ж, наше путеводное описание от этих свидетельств может только выиграть. Начать со старинного домика на улице де Марейль, купленного четой Игнатьевых. В не слишком далеком прошлом дом принадлежал монастырю, опекаемому самой мадам де Ментенон (тайной супругой короля Людовика XIV). Проявив любознательность, просвещенный граф узнал и другие подробности:

«…по документам городской мэрии мне удалось установить, что домик № 59 по улице де Марейль был построен Иако-вом II, последним английским королем из династии Стюартов, который за свою приверженность к католицизму был вынужден бежать во Францию к своему «кузену», как именовали тогда друг друга короли, – Людовику XIV. Последний, построив себе Версаль, предоставил Иакову II Сен-Жерменский дворец. По-видимому, развенчанный король был хозяйственным парнем (граф, как видите, не гнушается хамоватым большевистским «ньюспиком». – Б.Н.): престол-то потерял, богу молился, но золотую корону с алмазами, бриллиантами и прочими драгоценностями с собой из Англии захватил. «Пригодится, – видно, думал он, – про черный день!» – и, не доверяя ни французам, ни католическим «отцам», возведшим его в ранг «святых», решил припрятать свои «камушки» в укромное место. В лесу, окружавшем в ту пору город, у подножия горы, он построил прочный домик, поселил в нем своего личного камердинера-англичанина и приказал замуровать, да поглубже, в подземелье драгоценный клад.

Немало, видно, прежних владельцев пытались разыскать этот клад… Невольно захотелось проверить эту легенду, и, подобрав кусок сохранившейся на краю ниши известки, я свез его для изучения в парижскую Академию наук. С этого дня мои слабые познания в археологии обогатились сведениями о том, что строительные материалы… наиболее точно определяют возраст старинных зданий…»

Понятно, что враз обедневший граф думал не об археологии, а о деньгах, и ему пришло в голову сажать шампиньоны в подвале своего старинного дома:

«Предприимчивость для русского человека – не заслуга, это его природное свойство, и, не собираясь стать капиталистом, я все же, ознакомившись с этой промышленностью (разведение грибов. – Б.Н.), решил испробовать свои силы».

Шампиньоны удались на славу, и граф-генерал даже удостоился похвалы деревенского мэра. «Вы хороший работяга! Надо вам помочь, милый господин!» – сказал мэр русскому экс-генералу.

Однако работяга-граф, заработав на грибах около тридцати тысяч франков, очень скоро понял, что трудами праведными в люди не выйдешь. Тем более оказалось, что для успешной продажи грибов надо платить комиссионерам. Слово это проскочило в текст случайно, из подсознания: ведь и сам граф зарабатывал не грибами, а комиссионными. К тому же выяснилось, что в проклятом капиталистическом обществе надо платить налоги и подати. По воскресеньям на дом к графу приносили повестки о неуплате того-сего пятого-десятого:

«С потерей мной «дипломатической неприкосновенности» эти синие, желтые, а особенно, самые страшные – красные повестки угрожали потерей последнего нашего убежища.

В этих казенных бумажках отражалась не только вся застывшая государственная система Франции, но бросались в глаза и некоторые характерные черты ее народа, воспитанного веками на феодализме и перевоспитанного на принципах частной собственности буржуазной республики».

В общем, ни диппочты, ни дипнеприкосновенности, ни халявы, ни беспредела… Пережитки феодальной системы вынуждали графа все энергичней выслуживаться и все настойчивей проситься на былую разведработу. В конце концов граф хотя бы отчасти оправдал доверие, и ему дали место в торгпредстве. Граф очень старался и там. В свободное время он, как положено, занимался общественной работой:

«В нашем парижском торгпредстве я давно уже чувствовал себя как дома, дирижируя хором:

Так ну же, Красная,

Сжимай же властно…

Свой щит мозолистой рукой…

Слова эти особенно мне приходились по душе…»

Не нужно думать, что граф позабыл все, чему его учили в детстве, что он говорил теперь «парни», слушал музыку Дунаевского, декламировал стихи Михалкова и опростился окончательно. Просто он играл разные роли. Встретив на приеме в советском посольстве композитора С.С. Прокофьева (тоже искавшего там денег и славы), граф сообщил, что он у себя дома на рояле переиграл всю музыку модерниста Прокофьева со всеми ее атональностями и ассонансами. (Прокофьев был так изумлен новым советским дипшиком, что описал эту встречу в своем дневнике.) В конце концов граф доказал новому начальству, что он на все способен, и ему было доверено большое дело. Об этом вы еще услышите, гуляя с нами по таинственному Сен-Жерменскому лесу. А пока – два слова о дальнейшей судьбе бывшего жителя Сен-Жермен-ан-Лэ графа А.А. Игнатьева. Вместе с женой Наташей, с тещей (обрусевшей француженкой) и сестрой граф переехал в Москву, получил там службу в тихом кабинете под портретом Ф. Дзержинского, ездил в командировки в Париж по делам службы (ненароком засветил там своим весьма прозрачным сотрудничеством вождя «младороссов» А. Казем-Бека), потом доживал в столице – в казенной квартире, без больших налогов, но в большом страхе. Старого друга Казем-Бека-отца, ехавшего к семье в места казахстанской ссылки и заехавшего в Москве с визитом к Игнатьевым, бывший генерал предупредил, что ни писать ему, ни звонить не следует, для него это небезопасно. При исполнении по радио знаменитого советского гимна граф немедленно вставал с женой-балериной и тещей и выслушивал любимую музыку до конца стоя (а может, и подпевал громко, ведь был музыкален). Музыку Прокофьева, которую теперь время от времени критиковали в партийной прессе (но время от времени и награждали Сталинскими премиями) граф больше не бренчал на фортепьянах, тем более что парижскую жену Прокофьева прелестную Пташку упрятали в лагеря… Ах, как все же было прекрасно в старинном домике в те далекие сен-жерменские времена, как славно… Но налоги, черт бы их драл, налоги, пережитки феодализма, капитализма, деньги, деньги, жены, тещи, шпионы…

Кстати, догадки (вероятно, также собственные наблюдения и пересказ лагерных слухов) о том, что и в Москве (под портретом Дзержинского) малопочтенный граф не даром ел казенный паек, я обнаружил недавно в рассказе замечательного писателя Варлама Шаламова «Букинист» – там один из лагерных знакомых лирического героя (бывший капитан НКВД, которого писатель условно называет Флемингом) делится с этим лирическим героем своими ностальгическими воспоминаниями о былой разведработе в «сфере культуры». Вот как Шаламов обобщает эти воспоминания:

«Для Флеминга и его сослуживцев приобщение к культуре могло быть – как ни кощунственно это звучит – только в следственной работе. Знакомство с людьми литературной и общественной жизни, искаженное и все-таки чем-то настоящее, подлинное, не скрытое тысячей масок.

Так главным осведомителем по художественной интеллигенции тех лет, постоянным, вдумчивым, квалифицированным автором всевозможных «меморандумов» и обзоров писательской жизни был – и имя это было неожиданным только на первый взгляд – генерал-майор Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. Сорок лет в советской разведке.

–?Я эту книгу «50 лет в строю» прочитал уже тогда, когда познакомился с обзорами и был представлен самому автору. Или он был мне представлен, – задумчиво говорил Флеминг. – Неплохая книга «50 лет в строю».

Любопытно, до какого же чина дослужился бывший генерал, сидя в тепле под знаменитым портретом, если его могли представлять капитану «Флемингу»? Впрочем, зэки, подобно эмигрантам, любят в безответственных разговорах безмерно завышать свои былые чины (а Флеминг-то в ту пору был зэк)…

Отдав должное обитателям Сен-Жермена и округи, следует сказать хотя бы несколько слов о Сен-Жерменском лесе, в котором полтора столетия назад влюбленный император Александр II, совершенно счастливый, скакал рядом с прелестной молодой наездницей (и будущей женой, надо было дождаться только смерти первой супруги-императрицы) Катенькой Долгорукой. Ах, что за чудный выдался тогда июньский день!

Конечно, Сен-Жерменский лес уступает разнообразием пейзажей и рельефа Компьеньскому лесу или, скажете такому чуду, как лес Фонтенбло. Тем более что после всех «заимствований» лесу здесь осталось всего 4000 гектаров. Однако лес этот недалеко от Парижа, его пересекают три госдороги, так что на машине легко добраться в любые «дебри», да и деревья здесь прекрасные – и буки, и каштаны, и грабы, и даже березы. В расчете на умиротворяющее (и расслабляющее) влияние природы хитрец Наполеон как-то во время здешней охоты (случилось это летом 1808 года) усадил к себе в коляску русского посла графа Толстого и затеял с ним хитроумный разговор о том, что, мол, ходят слухи о возможности военных действий Франции против друга его, русского императора Александра I. «Но ведь разве нападают народы южные на северян? – хитро заметил великий шахматист-любитель. – Это народы севера нападают на южан». Он добавил, что, конечно, в России снег и холода, так что русским, наверное, хочется сюда, в тепло. На что граф Толстой ответил, что он предпочитает родные снега французскому климату. Тоже ведь был дипломат и правду говорил, вероятно, лишь по особому случаю. Однако что касается снега и холодов, тут кумир французского народа и впрямь как в воду глядел – сильно не повезло ему со снегом и холодами четыре года спустя…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Пилон Жермен

Из книги Большая Советская Энциклопедия (ПИ) автора БСЭ


09. Сен-Жермен-Де-Пре.

Из книги Париж [путеводитель] автора Автор неизвестен

09. Сен-Жермен-Де-Пре. Прилегающая к Сене часть шестого округа, что на Левом берегу между Латинским кварталом и Эйфелевой башней, – одно из самых насыщенных культурными ассоциациями мест в Европе. Квартал вокруг площади Сен-Жермен-де-Пре в 1940-1955 годы был философской


*Предместье Сен-Жермен

Из книги Париж. Путеводитель автора Экерлин Петер

*Предместье Сен-Жермен *Предместье Сен-Жермен, или Сен-Жермен-де-Пре (Saint-Germain-des-Pr?s), – бывший квартал литераторов и художников, сюрреалистов и экзистенциалистов, квартал прокуренных подвальных джаз-клубов и бесконечных философских дискуссий. Здесь встречались парижские


*Аббатство Сен-Жермен-де-Пре

Из книги 100 великих оригиналов и чудаков автора Баландин Рудольф Константинович

*Аббатство Сен-Жермен-де-Пре Посреди предместья Сен-Жермен стоит самая старая колокольня Франции, массивное романское сооружение, построенное почти тысячу лет назад. Она принадлежала одному из больших аббатств Парижа, *Аббатству Сен-Жермен-де-Пре (Abbaye Saint-Germain-des-Pr?s) (124), от


Рынок Сен-Жермен

Из книги Все, что я знаю о Париже автора Агалакова Жанна Леонидовна

Рынок Сен-Жермен К западу от Одеона когда-то находился центр поселения, которое образовалось вокруг аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Одним из источников дохода аббатства был основанный в 1176 году рынок Сен-Жермен (March? Saint-Germain) (136): крытый продуктовый рынок, объединявший 140


Сен-Жермен

Из книги 100 великих загадок русской истории автора Непомнящий Николай Николаевич

Сен-Жермен …В век Просвещения, веры в науку и чудеса оккультизма авантюристов появилось множество. Из них граф Сен-Жермен был знаменит не менее, чем Калиостро.Сен-Жермен (ок. 1710–1784) — он же князь Ракоци, граф Зароги, генерал граф Салтыков, маркиз Монферат, граф Беллами,


Район Сан-Жермен де Пре

Из книги Вокруг Парижа с Борисом Носиком. Том 2 автора Носик Борис Михайлович

Район Сан-Жермен де Пре • «Пэр э Фий». Типичное парижское бистро, уютное и вкусное, несмотря на то что находится в весьма оживленном месте. Довольно богатое меню, которое варьируется в зависимости от времени года. Очень хорош тартар, замечательный суп-гаспачо и пот-о-фе


Сен-Жермен-ан-Лэ

Из книги Все о Париже автора Белочкина Юлия Вадимовна

Сен-Жермен-ан-Лэ Загадочный замок Сен-Жермен Литературная фабрика «Дюма-отец»• Ресторан семьи Фурнез и «школа Шату» • Морис Дени. Село Шушенское • Граф А.А. Игнатьев • Ла Фезандри • ВожельПоселение близ леса и излучины Сены, существовавшее в этих местах еще в эпоху


ДЮЛАК ЖЕРМЕН

Из книги Все, что я знаю о Париже автора Агалакова Жанна Леонидовна


Церковь Сен-Жермен-де-Пре

Из книги 100 великих футбольных клубов автора Малов Владимир Игоревич

Церковь Сен-Жермен-де-Пре Церковь Сен-Жермен-де-Пре, основанная в VI веке является самым значительным памятником романского стиля в Париже. Сегодня от огромного монастырского ансамбля остались лишь церковь и монастырский дворец, выстроенный в стиле Генриха IV. Основателем


«Пари Сен-Жермен»

Из книги автора

«Пари Сен-Жермен» (Клуб основан в 1970 году)Победитель Кубка обладателей кубков 1996 г., 2-кратный чемпион Франции, 8-кратный победитель Кубка Франции, 3-кратный победитель Кубка французской лиги, 2-кратный победитель Суперкубка Франции.«Пари Сен-Жермен» вместе с «Марселем» —