Флот на якоре

Флот на якоре

1

Раз в год пишущей братии дозволяется посетить Атлантический флот (или, как его теперь называют, Флот метрополии) — объект сугубо изолированный и в обычных условиях широкой публике недоступный. Очевидно, лорды адмиралтейства полагают, что рядовой налогоплательщик имеет право хотя бы изредка получать информацию о военно-морском флоте. Итак, люди с блокнотами и карандашами «перемещаются» в расположения флота, где их встречают со всем возможным радушием.

Надо признать, что сама эта формулировка — «перемещаться куда-либо» — обычно вызывает у гражданских лиц тревожные и тягостные ассоциации. Для нас «перемещение», как правило, связано с малоприятными изменениями в жизни. Мальчики перемещаются в новую школу, солдаты — в свое воинское подразделение, заключенные (еще того хуже!) в новую тюрьму. И все мы вместе таким образом осуществляем закономерное перемещение от колыбели к могиле. Фактически это официальное, сугубо серьезное определение нашего продвижения по жизни. Посему нетрудно себе представить, с какими чувствами я садился на шотландский поезд — меня одолевали неопределенно мрачные предчувствия. Что поделать, успокаивал я себя, в вооруженных силах так заведено: там никто и никуда не «ходит» (разве только в увольнительную) — все исключительно «перемещаются». В конце концов у меня в кармане лежит записка из адмиралтейства, удостоверяющая, что мне надлежит «переместиться» в шотландский город Инвергордон для посещения британского военного корабля под названием «Импенитрейбл».

Дорога оказалась достаточно утомительной, но, как бы то ни было, восемнадцать часов спустя я, бледный и невыспавшийся, стоял на железнодорожной платформе Инвергордона. По правде сказать, я понятия не имел, что мне делать и куда идти. Не мог же я обратиться к первому встречному с дурацким вопросом: «Не подскажете, как пройти на „Импенитрейбл“»? Я сам себе напоминал несчастного провинциала, спрашивающего дорогу к Британскому музею. Оглядевшись по сторонам, я не обнаружил никаких следов британского военно-морского флота, в состав которого входил злосчастный «Импенитрейбл». Перрон был пустынным, на заднем фоне виднелись мрачные холмы, над которыми гулял промозглый ветер. Правда, в воздухе ощущалась некая соленая свежесть, свидетельствовавшая о близости моря, но это служило слабым утешением.

И в этот миг за спиной у меня прозвучало мелодичное сопрано:

— Добрый день, сэр!

Я резко обернулся и обнаружил, что ко мне приближается недозрелый адмирал, облаченный в итонский китель корабельного гардемарина. Мальчишка приветствовал меня с той безличной, отстраненной учтивостью, с какой военные моряки обычно относятся к незнакомым гражданским лицам. Вытянувшись по стойке «смирно», он отрапортовал, что ему поручено встретить меня и препроводить на «Импенитрейбл». А также что мне выделены два солдата морской пехоты (их крепкие фигуры скромно маячили в отдалении) — «для переноски моего багажа», как выразилось это дитя.

В таком составе мы и зашагали по длинной мощеной улице — я, ребенок в курсантской форме и два морских пехотинца с моим «багажом». Я чувствовал себя довольно странно: ведь этот мальчик в данный момент представлял огромную военную машину, в недра которой мне предстояло окунуться, и несмотря на разницу в возрасте, я испытывал по отношению к нему невольное уважение и любопытство. Я попытался завязать разговор — сообщил, что никогда прежде не бывал на военном корабле (поймав его предостерегающий взгляд, поправился — «на борту военного корабля»).

— Вот как, сэр! — отреагировал мальчишка, и на лице его явственно отразилось: «Бывают же такие чудаки!»

Не слишком обнадеживающее начало! Но я тем не менее решил не сдаваться: сказал, что взволнован предстоящим визитом, и высказал предположение, что это, должно быть, захватывающее занятие — служить в военно-морском флоте. Мой провожатый снисходительно согласился, что да, у них там не слишком скучно. В следующий миг мы свернули за угол, и взору нашему предстало величественное зрелище: впереди, в маленькой бухточке Кромарти стоял на приколе весь Атлантический флот Британии.

Центральную часть бухты занимали линкоры — длинная цепочка огромных кораблей, расположившихся на равном расстоянии друг от друга. Мне они показались абсолютно одинаковыми, однако юный гардемарин стал объяснять, тыча пальцем в разные стороны:

— Вот это «Нельсон», наш флагман… Перед вами Вторая боевая эскадра, сэр. А линейных крейсеров отсюда не видно, они находятся дальше, за пределами Кромарти. Они всегда там стоят…

Вдалеке на горизонте я разглядел еще одно судно, очертаниями напоминавшее наполовину выкуренную сигарету. Судя по всему, оно было огромным, словно Ноев ковчег.

— А это что за громада? — спросил я.

— Авианосец «Фьюриес», — отвечал мальчик.

Огромные серые корабли стояли на якоре с зачехленными орудиями. Рядом с ними дрейфовали дозорные катера, казавшиеся совсем крохотными на фоне высоко вздымавшихся стальных бортов. Линкоры оставались неподвижными, лишь в углублениях возле мостиков то и дело вспыхивали сигнальные огни. Казалось, будто корабли ведут какую-то непонятную для непосвященных беседу.

На меня это зрелище произвело устрашающее впечатление. Хотя в настоящий момент стальные великаны находились в полусонном, умиротворенном состоянии, но меня не покидало ощущение, будто они в любой миг могут проснуться. Сама мысль о том, что тысячи тонн смертоносной стали собраны в одном месте и расставлены в боевом порядке, вызывала нервную дрожь. Линкоры казались мне членами могущественного (и очень опасного!) клана, собравшегося в сумерках обсудить зловещие планы. Ишь как перемигиваются! Не иначе, как обмениваются условными сигналами: «Ты готов? Я готов…» Мне еще только предстояло узнать, что боевые корабли на стоянке не несут в себе никакой угрозы. И разговоры между ними ведутся вполне мирные. Например, такие:

— Пообедаем сегодня вечером?

— СПУ! (что означает «С превеликим удовольствием»).

Или же наоборот:

— ННМ! (то есть «Никак не могу»).

— А вот и наша лодка, — послышался голос моего провожатого.

Небольшой быстроходный катер доставил нас к гигантской серой громаде «Импенитрейбла». Поднявшись по забортному трапу на палубу, я первым делом отвесил легкий поклон в сторону шканцев — отсалютовал несуществующему кресту (так меня научил мой друг-моряк) и лишь затем обернулся в сторону молодого морского офицера с подзорной трубой под мышкой. Я сразу разглядел в нем вахтенного, в чьи обязанности входило присматривать за мной.

Хочу пояснить, что шканцами называется обширное пространство на корме судна, усеянное швартовыми тумбами и другими выступающими преградами. В это время суток шканцы представляли собой весьма оживленное место. Здесь собралось множество офицеров, упражнявшихся в небезызвестном искусстве «прогулки по палубе».

На деле это означало, что они парами расхаживали взад и вперед, скрестив руки за спиной или держа их в карманах синих кителей. Отличительной особенностью являлся быстрый темп ходьбы и полная синхронность на поворотах. При нашем появлении вахтенный командир прервал свою прогулку и направился в мою сторону.

— Я коммандер, — представился он после приветственного рукопожатия. — Давайте заглянем в офицерскую кают-компанию. Вы будете жить в каюте номер одиннадцать.

Так началось мое знакомство с необычным и захватывающим миром военного корабля «Импенитрейбл».

Я прошел в офицерскую кают-компанию, которая одновременно служила и столовой для старшего офицерского состава. Это оказалось угловое помещение, расположенное под шлюпочной палубой. Распахивающиеся двери (на манер салунных) отделяли «предбанник» от собственно обеденной залы. Сейчас здесь сновали облаченные в белые кители слуги, которые накрывали на стол.

В каюте царила оживленная, приподнятая атмосфера, обычно предшествующая совместной трапезе. На первый взгляд все выглядело, как в рядовом, не слишком роскошном пансионе. Но стоило поднять взгляд вверх, и мощные перекладины, поддерживавшие низкий белый потолок (который, по сути, являлся стальной палубой), напоминали, что мы находимся на военном корабле. Большая часть офицеров сидела в креслах, развлекаясь тем, что в десятый раз читали и перечитывали старые газеты и журналы. И то сказать, на корабле не слишком много возможностей повеселиться в свободное от службы время. Правда, были и такие, кто расхаживал по каюте, наслаждаясь одной из немногих привилегий морских офицеров, — я имею в виду великолепный розовый джин по некоммерческим ценам.

Мое неожиданное появление внесло некоторое оживление, последовал ритуал взаимных представлений.

«Торпс», «Ганни», «Скули» и «Молодой Мясник» — вот лишь некоторые имена из тех, что мне запомнились.

В рукопожатиях, которыми мы обменялись с новыми знакомыми, ощущалась некая холодность. Я перехватил несколько ироничных взглядов и понял, что мне предстоит испытание. В ближайшие дни за мной будут наблюдать и лишь потом решат, достоин ли я доверия. Теперь от моего поведения зависит, признают ли меня стоящим парнем или же я буду вынужден удалиться с клеймом дешевки. Другими словами, я снова окунулся в старую добрую атмосферу школы для мальчиков.

— Куда вас поместили? — поинтересовался один из офицеров.

— Не знаю.

— Каюта номер одиннадцать, Честити-аллей, — ответил за меня коммандер.

Именно так звучал мой адрес на военном корабле «Импенитрейбл».

После нескольких бокалов розового джина (на мой взгляд, довольно легкого и безобидного напитка) меня предупредили, чтобы я подготовился к ответственной встрече со «Шкипером». Как выяснилось, имелся в виду капитана судна, и таким образом я впервые узнал о заоблачном, богоподобном статусе этого человека, безраздельно царящем на любом из кораблей ВМС Великобритании.

Если исходить из иерархии сухопутных войск, можно предположить, что коммандер гораздо выше по чину, чем капитан. Согласитесь, само слово «коммандер» — тот, кто командует — звучит куда как внушительно! Однако достаточно провести всего несколько минут на военном корабле, чтобы осознать ошибочность подобного умозаключения. Каждый коммандер проводит свои дни в страхе, что ему так и не удастся выбиться в капитаны. Что все его труды не будут оценены по достоинству (а лорды адмиралтейства славятся своей неблагодарностью), и однажды он получит роковое письмо, в котором его вежливо оповестят, что «к сожалению, для него не нашлось корабля, а посему ему надлежит отправиться в отставку в должности коммандера». Это будет означать крах всей жизни! Невеселая перспектива — выйти «на гражданку» с мизерной пенсией, не имея за душой ничего, кроме хороших манер. Особенно, если учесть, что нынешние финансовые воротилы вообще предпочитают обходиться без всяких манер.

Можно без преувеличения сказать, что капитан военного корабля — это Бог и король в одном лице. Даже странно, что некое человеческое существо способно обладать такой властью в ограниченном пространстве отдельно взятого судна. Капитан не только всемогущ, но и недосягаем. Зияющая пропасть отделяет его даже от кают-компании старших офицеров (не говоря уж о рядовых матросах). Капитан, конечно, может заглянуть сюда, чтобы опрокинуть стаканчик хереса, но тем самым он повергнет в ступор всех присутствующих. Ибо большую часть времени «Шкипер» обитает в собственных эмпиреях, недоступных для простых смертных. На входе в капитанские покои до сих пор стоят вооруженные часовые — обычай, оставшийся с тех времен, когда морских офицеров действительно требовалось охранять от посягательств со стороны «нижней палубы».

Я удостоился чести побывать в этом святилище и могу засвидетельствовать, что апартаменты капитана корабля, скорее, напоминают роскошный номер в отеле «Баркли».

Они располагаются на корме судна и помимо собственно каюты включают в себя отдельную ванную комнату и огромную столовую. Обстановку данного помещения оживляла веселенькая обивка стульев (традиционный английский ситец), а также рояль и гравюры на стенах с изображением известных морских сражений.

Капитан поприветствовал меня и выразил надежду, что я достаточно удобно устроился на борту его корабля.

Мы немного побеседовали о Трафальгарской битве, после чего коммандер поднялся со своего места. Я понял, что наша аудиенция подошла к концу, и последовал примеру.

— Надеюсь, мы с вами как-нибудь пообедаем вместе, — сказал капитан на прощание.

Я вышел на палубу с таким чувством, с каким, должно быть, Моисей спускался с горы Синай.

— А что насчет галстука, — шепотом спросил я у коммандера. — Белый или черный?

— Простите, не понял?

— Ну, что надевать на этот обед?

— Ах, вот вы о чем… Фрак, конечно! — серьезно ответил коммандер.

Я почувствовал себя пристыженным. Похоже, никому из экипажа даже в голову не приходило, что на обед с капитаном можно заявиться в обычном смокинге.

2

Смею вас заверить, что для гражданского лица не так-то просто освоиться на военном корабле.

Начать с того, что мне стоило большого труда отыскать собственную каюту. Я проделал длительный путь, то подымаясь, то спускаясь по крутым лестницам, неоднократно спотыкался и оступался на стальных ступеньках, пару раз сильно ударился головой о торчавшие трубы, окончательно заплутал и в результате снова очутился на шканцах. Едва переведя дух, я вновь нырнул в стальные недра корабля и провел еще четверть часа в тщетной попытке определить месторасположение злополучной каюты номер одиннадцать по Честити-аллей. Тот факт, что мне в конце концов удалось это сделать, я отношу на счет чистой случайности.

В каюте обнаружились койка, шкаф, стол, умывальник, зеркало и несколько электрических светильников.

Также здесь находился морской пехотинец (судя по говору, выходец из Тоттнема), очевидно, выделенный мне в качестве корабельной прислуги. В тот миг, когда я появился, он как раз распаковывал мой багаж.

Мы обсудили с ним присутствие морской пехоты на военных кораблях — обычай, зародившийся в середине семнадцатого века.

— Морская пехота совмещает в себе армию и флот, — не без гордости сообщил парень. — Во всяком случае, мы можем делать все, что делают сухопутные пехотинцы и моряки.

— Помнится, Киплинг в связи с этим обозвал вас «матросолдатами».

Мое сообщение, похоже, не произвело особого впечатления на пехотинца.

— Серьезно? — пожал он плечами. И тут же перешел к своим непосредственным обязанностям. — Утренний чай у нас подается в семь часов. Вас это устраивает, сэр? Очень хорошо, сэр.

И с этими словами удалился. Я проводил взглядом его массивную фигуру, облаченную в серую форменную робу и синие брюки и красным кантом понизу; оба предплечья украшала синяя татуировка. С уходом матроса испарилась и специфическая атмосфера, характерная для квартир с обслуживанием на Сент-Джеймс-стрит.

Обед в офицерской кают-компании прошел достаточно весело. В самом конце трапезы подали портвейн, и мы подняли тост за здоровье короля, причем сделали это сидя. Заметив мое удивление, сосед по столу просветил меня насчет данной традиции.

— В прошлом один из Георгов обедал на военном корабле, — рассказывал он, — и когда офицеры поднялись, чтобы выпить за его здоровье, один из них — самый высокий — сильно ударился головой о деревянную балку. Так что его величество в доброте своей разрешил впредь пить сидя. Вернее даже, он запретил морским офицерам подниматься во время тоста за короля.

Сразу же по окончании обеда коммандер — который является нянькой для всего корабля — облачился в свой китель и собрался уходить.

— Ежевечерний обход, — пояснил он мне. — Не хотите ли составить компанию?

Я знал о существовании флотского обычая: когда с флагманского корабля поступает сигнал отбоя, каждый коммандер обходит свои владения, чтобы пожелать команде спокойной ночи.

У дверей кают-компании нас уже дожидались горнист и старшина корабельной полиции, отвечающий за соблюдение дисциплинарного устава и за порядок на корабле.

Последний держал в руках старинный фонарь, в котором теплилась свечка. Меня умилила такая трогательная приверженность традициям на корабле, давно и прочно оснащенном электричеством.

Итак, мы тронулись в обход. Впереди шел горнист, который выдувал одну единственную чистую ноту «соль».

За ним следовал старшина с фонарем, а мы с коммандером замыкали шествие.

С наступлением темноты корабль (к которому я уже более или менее привык) странным образом преобразился — он превратился в тесное и захламленное место. Повсюду были развешены гамаки: они крепились к специальным крючьям на потолке и занимали практически все свободное место в переходах. Идти приходилось в полусогнутом состоянии, так что я едва поспевал за коммандером, который на удивление ловко передвигался по этому ночному лабиринту. Раскачивавшиеся коричневые гамаки скрывали блестящие стальные перекрытия и заставляли забыть о сложных современных механизмах, начинявших нутро линкора. В этот поздний час корабль становился похожим на своих далеких предков — деревянные парусные суда, которые бороздили морские просторы в семнадцатом веке. И пока я ощупью пробирался по темным коридорам, мне представилось, будто я совершаю ночной обход на борту старой доброй «Виктории».

Полагаю, разница была бы невелика.

Мы следовали по длинным узким коридорам, освещавшимся призрачным светом тусклых электрических светильников, заглядывали в таинственные темные закоулки. Старшина помахивал своим допотопным фонарем, выхватывая из темноты незнакомые лица и фигуры матросов. Заслышав звуки горна, члены команды вытягивались по стойке «смирно». Так, лавируя меж развешенных гамаков, мы обошли все судно и снова вернулись к дверям офицерской кают-компании.

Обход закончился. Военный корабль «Импенитрейбл» получил прощальный поцелуй на ночь и мог спокойно отойти ко сну.

Некоторое время еще можно было разобрать клацанье тяжелых башмаков по металлическим пластинам, поскрипывание гамаков и приглушенный хор голосов.

Затем все стихло — корабль погрузился в сон…

Старшина открыл фонарь и задул свечку. Этот ритуал повторяется изо дня в день на протяжении столетий.

Ибо и сегодня военно-морской флот Великобритании завершает свой трудовой день точно так же, как это делали его предшественники на деревянных посудинах.

3

Вернувшись после вечернего обхода в офицерскую кают-компанию, я обнаружил, что жизнь здесь течет своим чередом. Одни офицеры затеяли игру в карты, другие просто беседовали. Были и такие, кто продолжал лениво перелистывать «Таймс» и любоваться свадебными фотографиями в «Тэтлере». Неожиданно коммандер предложил мне:

— Не желаете заглянуть в кают-компанию для младших офицеров?

Место, которое он назвал, служит прибежищем для юных гардемаринов, и мне действительно было интересно взглянуть на будущих адмиралов.

Эти ребята пользуются неизменным успехом у гражданского населения. Они всегда являются желанными гостями на танцевальных вечерах и эстрадных представлениях в мюзик-холле. Самые соблазнительные красавицы млеют при виде парадных мундиров гардемаринов, но мало кто из них догадывается, что курсантам отведена одна из самых неблагодарных ролей на флоте. Ведь гардемарин — это своего рода мальчик на побегушках. В силу происхождения и карьерных обстоятельств курсант неразрывно связан со своим старшим офицером, исполняя при нем функции посыльного и одновременно личной прислуги. На его долю выпадает масса мелкой, неблагодарной работы — подать, принести, напомнить, переслать сообщение. С точки зрения социологии, гардемарины служат пережитком — весьма милым и привлекательным — непопулярного ныне института аристократии.

Юные курсанты должны благодарить судьбу за то, что «нижняя палуба» не слишком искушена в социологии.

Ибо рядовые матросы и старшины, как правило, любят своих гардемаринов и многое им прощают. Любовь эта в значительной мере скрашивает подросткам пребывание в суровом мире взрослых. Хотя бывалые матросы зорко подмечают все промахи курсантов (и, как следствие, осознают их недостаточную компетенцию и личные недостатки), они с уважением относятся к этим ребятам, видя в них представителей правящего класса. Более того, они всегда стараются выгородить проштрафившихся курсантов и нередко берут их вину на себя. Вот уж наверняка факт, отрадный в глазах нынешних отечественных демократов. Еще бы: простой народ защищает адмиральских отпрысков от ярости человека, который никогда не поднимется выше рядового коммандера.

Военно-морской флот единственный из всех наших национальных институтов открыл секрет превращения маленьких мальчиков, человеческих детенышей, в полноценных мужчин (причем данная трансформация происходит на самом неудобном и малоприятном участке жизненного пути). Посудите сами, ведь двенадцатилетний подросток как бы проваливается в межвозрастной зазор — он уже не ребенок в традиционном смысле слова, но еще и не мужчина. Его гражданские сверстники в этот период вынуждены самостоятельно проходить через все этапы взросления: их голоса предательским образом ломаются, щеки покрываются юношескими прыщами, а сердца впервые познают муки неразделенной любви. Не имея благотворного примера перед глазами, эти мальчики страдают от многочисленных комплексов и в одиночку бьются над неизбежными проблемами переходного возраста. Насколько же счастливее в этом отношении юные гардемарины! Флот не только обеспечивает им благотворное мужское окружение, но и очень мудро одаривает своих воспитанников — которые, конечно же, еще не дотягивают до звания настоящих мужчин — атрибутами мужественности и отраженным светом будущей власти. Трудно переоценить значение подобного аванса в процессе формирования личности. Подобно тому, как отцы-иезуиты навечно метят свою добычу, так и флотское воспитание накладывает неизгладимый отпечаток на личность бывших курсантов. Приняв сан, вы становитесь священником навечно. Я берусь утверждать, что и школа гардемаринов точно так же определяет судьбу и характер человека. Единожды став гардемарином, вы остаетесь им до конца своей жизни. Наверное, именно за это женщины и любят морских офицеров. Мне неоднократно приходилось слышать, будто в их характере присутствует некая юношеская чистота и непосредственность. То же самое можно сказать и о типичных недостатках морских офицеров: известная предвзятость и ограниченность мышления, в которых часто обвиняют представителей военно-морского флота, также проистекают из школьного воспитания. Подозреваю, что по части ювенильности военные моряки дадут сто очков вперед Питеру Пэну. Достаточно понаблюдать за группой морских офицеров, неожиданно очутившихся в непривычных для них условиях, и вы поймете, что Питер Пэн по сравнению с ними старый искушенный дядюшка. Вот что я вам скажу, дорогие мои читатели: возьмите любого из адмиралов, поскребите его чуток (если вам, конечно, хватит смелости), и под защитной оболочкой авторитарности и внешнего лоска сразу же обнаружится бывший обитатель курсантской кают-компании. Ибо память о том далеком времени навечно впечатана в сознание нашей морской элиты.

Кают-компания для младших офицеров часто озаряется вспышками юношеского веселья, в которое вовлекаются все присутствующие независимо от ранга. Впрочем, проделки гардемаринов проникнуты таким заразительным и беззлобным юмором, что любой, самый почетный гость с радостью соглашается тряхнуть стариной и вспомнить давно забытые студенческие развлечения.

Курсантская кают-компания на «Импенитрейбле» представляла собой небольшое помещение — величиной с типовую гостиную в пригородном доме. Однако размерами сходство и ограничивалось, во всем остальном каюта производила по меньшей мере странное впечатление.

Главным ее украшением являлись многочисленные таблички, развешанные по стенам. И все они — медные, эмалированные и просто картонные — были весьма специфического содержания. «Помыться, освежиться — 3 пенса», «Комната для дам», «Мужской туалет» — вот лишь некоторые перлы, которые сразу бросились мне в глаза.

Создавалось впечатление, что для украшения своего жилья будущие адмиралы взяли на абордаж (и разграбили) все общественные уборные Великобритании.

В настоящий момент в комнате находились три курсанта. Один из них что-то писал за столом, другой растянулся в полный рост на стареньком потрепанном диванчике, а третий восседал у древнего пианино. Подобно всем музыкальным инструментам, имеющим несчастье стоять в кают-компаниях, данное пианино отличалось сугубо алкоголической внешностью. Было заметно, что его не раз и не два заливали пивом и другими горячительными напитками — очевидно, для улучшения звучания.

Судя по всему, обитатели этой каюты только что завершили свои «страдания». Для несведущих поясню: «страдания» есть не что иное, как морской аналог старинной армейской игры в «жалобы». Флотские «страдальцы» усовершенствовали это развлечение, придали ему более организованный и всеобъемлющий характер, однако правила игры остались практически без изменений. Все начинается с того, что кто-нибудь из гардемаринов усаживается в кресло с мрачной миной на лице и говорит:

— Ну что, парни, давайте пострадаем! Кого что беспокоит?

— Меня беспокоит то, что… — начинает первый «страдалец» и в деталях описывает суть проблемы.

Затем слово переходит к следующему участнику. Он, в свою очередь, подробно излагает, что его тревожит. Ну и так далее, пока вся кают-компания не озвучит свои претензии. На мой взгляд, весьма плодотворное занятие.

Ведь ничто так не облегчает душу, как возможность выговориться.

В разговоре с одним из курсантов я услышал следующее неофициальное определение гардемаринов: «Гардемарин на корабле — это инструмент передачи ругательств от одного старшего офицера к другому».

— Боюсь, я не вполне понял…

— Попробую объяснить, сэр. Вот, к примеру, представьте, что меня вызывает старшина и велит: «Пойдите к лейтенанту Брауну и спросите, какого дьявола он возится с этой лодкой!» Я отправляюсь по указанному адресу и говорю: «Простите, сэр, но старшина интересуется, как скоро вы закончите ремонт лодки». «Ах, он интересуется! — кричит взбешенный лейтенант Браун. — Так передайте старшине, чтобы он отправлялся ко всем чертям!» Я возвращаюсь обратно и докладываю: «Сэр, мистер Браун говорит, что все в порядке. Через пару минут лодка будет исправна». Именно так все и происходит… Теперь вам понятно, что я имел в виду?

В глазах гардемаринов наибольшим диктатором на корабле (после капитана, естественно) является младший лейтенант, ответственный за дисциплину в кают-компании для младших офицеров. Он имеет полную власть над курсантами, его слово для них закон. У этого человека в каюте хранится палка, при помощи которой он — и только он! — осуществляет экзекуцию над будущими адмиралами.

Я встретился и побеседовал с этим юным полубогом.

— Естественно, я стараюсь не злоупотреблять своим правом, — сказал он, — но время от времени приходится прибегать к наказанию. Вы ж понимаете, в таком возрасте все мальчишки склонны валять дурака. А это позволяет удержать их от непоправимых ошибок. Уж вы мне поверьте, сэр, «шесть горяченьких» — это неопровержимый аргумент!

— Но вы наказываете их не в кают-компании? — спросил я.

— Боже милосердный, ну конечно же, нет! Это делается в ванной комнате, где есть простор для замаха.

— Но ваши подопечные выглядят в высшей степени благовоспитанными и понятливыми юношами.

— В большинстве случаев так оно и есть. Они совсем неплохие ребята — умные, сообразительные. Правда, иногда случаются исключения. Помню, однажды к нам пришел новый паренек, который никак не мог взять в толк элементарных вещей. Судите сами, как-то раз я отправил его к офицеру — сообщить, что в шесть тридцать мы запустим основной деррик-кран. «Отлично! — говорит офицер. — Сообщите мне, когда дело будет на мази».

И что же? В шесть тридцать этот недотепа снова появляется у офицера и докладывает: «Сэр, они, как и обещали, запустили деррик-кран… Вот только никакой мази я там не видел».

На ночь гардемарины развешивают свои гамаки в средней части корабля или же спят прямо на палубе, завернувшись в одеяла. Требуется величайшее искусство, чтобы пройтись ночью по палубе и не наступить ни на кого из спящих курсантов.

Рано поутру один из ребят — тот, что назначен дежурным — будит своих товарищей. Причем делает это не чинясь, простым и безотказным способом — пинком под ребра. Проснувшиеся курсанты напоминают стаю скворцов: они полны энергии, веселы и беззаботны (о, эта счастливая прерогатива юности — веселиться в четверть седьмого утра!). Оживленно болтая и перекликаясь, они спешат на встречу с инструктором по физической подготовке, или с наставником-канониром, или еще с кем-нибудь из учителей.

По вечерам, когда курсанты переодеваются к ужину, из их кают-компании доносятся шуточки и смех. В разговорах то и дело всплывают имена популярных актрис.

И это неудивительно, ибо сообщество юных гардемаринов исключительно подвержено эпидемии обожания.

Объектом фанатичного поклонения чаще всего становится театральные дивы и молодые красавицы из мира кино.

Время от времени кто-нибудь из обожателей набирается смелости написать своему кумиру и попросить фотографию с автографом. Что удивительно, им никогда не отказывают!

Корабельные гардемарины получают жалование в размере 7 фунтов 10 шиллингов в неделю. Из них 4 фунта 10 шиллингов уходят на питание, остальными деньгами курсанты распоряжаются по своему усмотрению. Правда, здесь существуют ограничения. Так, скажем, несовершеннолетние курсанты могут тратить на алкогольные напитки не больше 10 шиллингов в месяц. Для тех, кому уже исполнилось восемнадцать, эта сумма повышается до 15 шиллингов. Но при любых обстоятельствах корабельное начальство внимательно следит за «алкогольными» расходами гардемаринов. В случае превышения установленного лимита провинившемуся приходится держать ответ перед самим капитаном. И если он не сумеет дать удовлетворительного объяснения своему расточительству, то наказания не миновать: скорее всего, несчастный курсант на несколько недель вообще лишается спиртного.

В прошлом кают-компания для младших офицеров нередко становилась сценой для весьма жестоких и бесчеловечных игр. Слава богу, теперь времена изменились, но вот в «Ужасы войны» играют и поныне.

Выглядит это примерно следующим образом: в какой-то миг младший лейтенант — тот самый, который отвечает за порядок в кают-компании — громко выкрикивает: «Ужасы войны!» Слова эти служат командой к построению, после чего курсанты исполняют самые невероятные приказы лейтенанта.

Мне рассказывали, что незадолго до войны группа офицеров с немецкого линкора получила приглашение отобедать на борту английского корабля. Обед прошел вполне успешно. За столом царила традиционно приподнятая атмосфера. Вот только немецкие гости держались несколько скованно, не желая (или не имея возможности) присоединиться к общему веселью. Они явно неодобрительно наблюдали за тем, как старшие офицеры вальсировали с курсантами. Похоже, что зрелище это оскорбляло их чувство приличия. В особенности же они были скандализированы поведением капитана, который после обеда принял участие в матче по регби и предстал перед ними взмыленный, измочаленный, да еще и облаченный в китель рядового гардемарина. Надо было видеть лица немцев, когда довольный капитан во всеуслышание объявил, что они отменно поиграли и что «с тех пор как Британия правит морями, на флоте не бывало такой отличной заварушки».

— Я правильно понимаю, что вы командуете данным судном? — уточнил германский офицер.

— Совершенно верно! — радостно подтвердил английский капитан, одергивая на себе курсантский китель. — И готов поспорить на пятерку, что выиграю у вас гонку вокруг шканцев!

Гость, однако, вызова не принял. Глядя вокруг недоумевающими глазами, он спросил:

— И все эти люди вам повинуются — после такого?

— И еще как, сэр!

— Я этого совершенно не понимаю, — признался немецкий офицер и в полном недоумении отбыл на свой корабль.

4

Пожелав всем спокойной ночи, я вышел на палубу.

Над головой ярко светили звезды, в темноте угадывались контуры соседних кораблей. И вновь меня пробрала легкая дрожь. Что ни говорите, а в этой картине — могучие темные громады, освещаемые периодическими вспышками сигнальных огней — было нечто устрашающее. По левому борту раздался звук работающего мотора. Все верно: обед завершился, и наши гости разъезжались по своим судам. Тарахтение удалялось, пока окончательно не растворилось в слегка фосфоресцировавшей темноте.

Затем над морем воцарилась полная тишина. Флот уснул.

Я не без труда сориентировался на темной палубе и направился, как мне показалось, в сторону своей родной Честити-аллей. Однако по пути снова умудрился заплутать среди зачехленных орудий. Я сворачивал в разные стороны, спускался и поднимался по каким-то лестницам и в результате снова очутился на шканцах. В конце концов я наткнулся на морских пехотинцев, стоявших на страже у дверей капитанской каюты. Они-то и указали мне верную дорогу. Приободрившись, я вновь нырнул в стальные недра корабля. Довольно скоро я столкнулся с новой проблемой: выяснилось, что весь коридор на подступах к Честити-аллей загроможден гамаками гардемаринов.

Они свешивались с потолка, как огромные коконы, и каждый такой кокон был снабжен человеческим лицом.

Я чиркнул спичкой и осторожно, на цыпочках стал пробираться меж гамаков. Слабый огонек освещал лица спящих курсантов. Я смотрел на тщедушные фигурки, облаченные в ночные пижамы, и поражался: неужели это те самые щеголеватые красавцы, которых я наблюдал в кают-компании для младших офицеров? Сейчас они выглядели совсем маленькими и беззащитными. И мне подумалось: как все же сильно окружающая обстановка влияет на облик человека! Взять, к примеру, этих мальчиков. Стоило лишь ненадолго вырвать их из специфической атмосферы военного корабля — нарочито мужественной, пропитанной табачным дымом и алкогольными парами, — как они снова стали тем, чем и являлись по сути. А именно, обычными подростками, которых судьба занесла на палубу военного корабля. Мне пришлось зажечь еще одну спичку, чтобы отыскать номер своей каюты. И перед тем как спичка догорела, я успел различить лицо того самого ребенка, который встречал меня на вокзале. Я припомнил, как он стоял на платформе — самоуверенный, подтянутый, с морским кортиком на боку, как ловко управлялся с моторной лодкой, которая несла нас к стальной громаде «Импенитрейбла».

Увы, никто бы не признал будущего адмирала в этой фигурке, скорчившейся в гамаке. Магия сна низвела блестящего курсанта чуть ли не до уровня детской комнаты.

Прискорбно сознаваться, но сейчас никто — ни его мать, ни сестры, ни даже, возможно, тетушки — не стал бы обращаться с этим мальчиком как с представителем грозного военно-морского флота (по крайней мере так, как это принято на публике).

Существует несколько явлений, которые можно увидеть лишь однажды в жизни. То есть потом вы можете неоднократно с ними сталкиваться, но никогда уже это не будет как в первый раз. На мой взгляд, пробуждение на борту военного корабля относится именно к подобным переживаниям. Запомните свои ощущения, когда, проснувшись на рассвете, вы впервые поднимаетесь на палубу линкора. Ведь, скорее всего, вам больше никогда не удастся испытать те же самые чувства.

Представьте себе раннее утро. Первые солнечные лучи еще не успели разогнать ночную прохладу. Море и небо одинакового серо-стального цвета. В этот краткий миг между ночью и днем — когда луна уже спряталась, а солнце еще по-настоящему не встало — все вокруг залито странным, призрачным светом. Массивные палубные надстройки громоздятся над вами, подобно башням средневекового замка. Рейдовые огни еще не успели погасить, и они тускло светятся на гюйс-штоках и кормовых флагштоках. Впереди и сзади маячат другие корабли боевой эскадры — сейчас они кажутся черными тенями на серой морской глади. На фоне рассветного неба явственно выделяются капитанские мостики, марсовые площадки и зачехленные орудия.

Если вы немного постоите на палубе, то увидите, как просыпается большое и грозное семейство под названием «военно-морской флот». Контуры каждого из серых призрачных кораблей становятся четче, на палубах появляются крошечные человеческие фигурки — это моряки готовятся приступить к новому трудовому дню. Им предстоит чистить, ремонтировать и обслуживать корабельное оборудование — и так практически безостановочно на протяжении двадцати четырех часов (ведь у моряков, как и у хороших домохозяек, работа никогда не кончается). Ко мне приближается вахтенный офицер. Ежась от утренней прохлады, он указывает на движущиеся серые тела в глубине бухты.

— Смотрите, эсминцы! Видите, вон там…

Какое все-таки странное это явление — флот! Вроде бы он представляет собой единое формирование. Но в отличие от сухопутной армии его никогда не увидишь целиком. Площадь базирования простирается на многие мили и скрывается за линией горизонта. Корабли, входящие в состав флота, не имеют привычки подолгу находиться на одном месте. Они то и дело получают какие-то таинственные приказы и исчезают из поля зрения. Эсминцы — так те вообще напомнили мне ночных хищников. Большие серые коты, которые всю ночь охотились невесть где и лишь под утро возвращаются на свое лежбище.

И тем не менее — при всей мобильности и неуловимости флота — вы постоянно ощущаете его присутствие.

Если приглядеться, то можно увидеть на горизонте серые мачты далеких кораблей, другие стальные гиганты маячат неподалеку. Время от времени мимо проплывает целая эскадра — линкоры спешат по своим неведомым делам и не обращают на нас никакого внимания. Мы с ними представляем части единого целого, но совершенно автономные. Именно так мне кажется, пока я не захожу в радиорубку. Вот тут-то и выясняется, что между отдельными кораблями постоянно поддерживается связь. Эфир буквально гудит от радиосообщений. Приказы мгновенно передаются на самые удаленные суда, и в случае надобности флот очень быстро сводится воедино.

Тем временем команда линкора уже приступила к своим повседневным делам. На палубе полно матросов, по случаю холодной погоды одетых в толстые свитера. Здесь же расхаживает и коммандер с подзорной трубой под мышкой, на ногах у него резиновые сапоги, шея обмотана теплым шарфом. Внезапно в толпе возникает легкий переполох — матросы вытягиваются по стойке «смирно».

Все ясно: на палубе неожиданно появился Бог собственной персоной! Капитан — тоже в свитере и фланелевых брюках, с непокрытой головой — выглядит почти как обычный человек. С улыбкой проходит он мимо, и вас вдруг посещает фантастическая мысль: а ведь этот человек чей-то муж и отец! На берегу у него наверняка есть своя частная жизнь, и не исключено, что какая-то женщина осмеливается спорить с нашим «Шкипером».

Мысль эта пугает своей неожиданностью. В подобное невозможно поверить! И вообще, капитан военного корабля, облаченный в штатскую одежду — зрелище, столь же неуместное и кощунственное, как и король в пижаме.

Что касается нашего капитана, то он легким шагом пересекает всю палубу, направляясь к левому борту. Там его уже поджидает легкая гребная шлюпка — у «Шкипера» настало время утренней зарядки.

И подобную картину можно по утрам наблюдать на всех кораблях. Удивляться не приходится, ибо жизнь военно-морского флота строго регламентирована. Вполне возможно, что в этот самый миг на палубу флагманского корабля выходит старый адмирал с подзорной трубой в руках. Он обводит отеческим взглядом флотилию и одобрительно кивает: все идет в соответствии с установленным образцом, никаких нарушений отлаженного ритуала утренней жизни не отмечено.

Если в сухопутной армии служба отделена от домашнего быта, то на флоте по известным причинам такой возможности не существует. Здесь вся жизнь протекает в ограниченном пространстве корабля, и подчас самые серьезные вопросы решаются на фоне кухонных запахов, распространяющихся из корабельного камбуза. Образно выражаясь, служба в армии организована по мужскому типу: ежедневно мужчина удаляется в свое рабочее пространство, оставляя семейные проблемы в стенах дома.

Морская же служба в этом отношении напоминает непрерывный труд домохозяйки, которая вынуждена с утра до вечера крутиться по хозяйству. Рабочий день у нее ненормированный, и дела, как известно, никогда не кончаются. То же самое происходит и на флоте: служба службой, а порядок на корабле нужно поддерживать. Поэтому нередко можно наблюдать такую картину: в то время как на шканцах решаются боевые задачи, группа матросов неподалеку драит палубу или полирует медные заслонки.

Что поделать, жизнь ведь не останавливается ни на минуту! Даже богоподобный статус капитана корабля не избавляет его от близкого знакомства с жесткой щеткой.

Следует отметить, что такой режим жизни имеет и свои плюсы. Все эти мелкие, но неотложные дела привносят в морскую службу немалую толику юмора и человечности, которые начисто отсутствуют в армии. Я знаю, что многие моряки любят свой корабль. А покажите мне хоть одного солдата, который бы испытывал подобные чувства к родной казарме.

Утро вступает в свои права. Раздается звук сигнального горна, морские пехотинцы прилаживают штыки к винтовкам и, взяв их на плечо, под звуки судового оркестра маршируют на шканцы. Им предстоит присутствовать на ежедневной церемонии поднятия стяга. В восемь утра по летнему времени (и на час позднее в зимние месяцы) сигнальщик медленно поднимает на флагштоке белое полотнище с крестом святого Георгия — официальный флаг ВМС Великобритании. Пехотинцы салютуют поднятыми винтовками, оркестр выводит мелодию «Боже, храни короля». При звуках гимна матросы (которые до того что-то красили, полировали и драили) прерывают все занятия и застывают навытяжку. Ветер доносит издалека обрывки той же самой мелодии — как напоминание того, что аналогичная церемония в этот час происходит на всех кораблях эскадры. Доиграв национальный гимн до конца, оркестр переходит к исполнению корабельного марша. Здесь уже возможны вариации — от «Фермерского парнишки» до «Он был отличным малым» (кстати, последний позаимствовал мотив у небезызвестного «Мальбрука», который, как известно, «в поход собрался»). На том церемония и завершается. Дело сделано — корабельный стяг гордо реет на фоне серого неба, и морские пехотинцы строевым шагом покидают шканцы. Военно-морской корабль, воздав надлежащие почести военно-морскому знамени, возвращается к прозе жизни: на сегодня у него запланирована покраска — серым снаружи и белым изнутри. Команда приступает к работе, а со стороны камбуза уже плывут соблазнительные запахи готовящейся еды!

Завтрак в офицерской кают-компании обычно проходит в торжественной тишине. Если же кому-нибудь и придет в голову нарушить эту традицию, то его неуместное веселье быстро угасает в атмосфере всеобщего осуждения.

— Привет, парни! — восклицает чудак, подобно летнему бризу, врываясь в столовую.

Душевный подъем на время ослепляет беднягу и лишает его чувства меры. Он пытается расшевелить компанию, радостно потирает руки и даже пытается в шутку отвесить подзатыльник молодому торпедному офицеру.

Увы, все его попытки разбиваются о гробовое молчание сослуживцев. Люди безмолвно отстраняются от него — кто отворачивается, кто прячется за старым номером «Скетча», установленным на подставку для книг (вот уж воистину человеконенавистническое изобретение!). Постепенно до весельчака доходит вся неуместность его порыва, и он пристыжено умолкает. Трапеза, как и полагается, проходит в полной тишине.

После завтрака вся компания переходит в переднюю часть помещения. И здесь, за чашкой чая или кофе, языки развязываются. В одном углу оживленно обсуждают предстоящую проверку орудийных башен, в другом офицер что-то выпытывает у корабельного казначея. Внезапно дверь с шумом распахивается, и в кают-компанию входит судовой врач. Судя по озабоченному выражению лица, он принес не слишком хорошие новости. Так и есть: на соседнем линкоре разразилась эпидемия кори.

Вы рассеянно перебираете стопку газет, пытаясь отыскать еще непрочитанный номер. В конце концов останавливаете свой выбор на прошлогоднем «Тэтлере» и в сотый раз пялитесь на подборку свадебных фотографий.

Лицо невесты кажется вам уже таким знакомым, будто это вы сами год назад женились на ней (а впоследствии благополучно развелись).

5

Военный корабль представляет собой плавучий остров, сделанный из стали и железа и битком набитый сложными механизмами. Он заселен расой феноменально гибких, прямо-таки гуттаперчевых, людей, которые изъясняются на непонятном наречии. Я достаточно долго наблюдал за аборигенами и могу засвидетельствовать, что жизнь их проходит в неустанных трудах. Если они не красят свой стальной остров, то старательно скребут его пемзой — до тех пор, пока он не станет блестеть, как полы в бальном зале Альберт-холла. Немало времени отнимают орудия, которыми утыкана вся поверхность острова, а также мощные турбины, перемещающие остров по морским просторам. И я уж не говорю о том огромном количестве еды, которую приходится готовить ежедневно. Жители острова поражают своей ловкостью и сноровкой: целыми днями они носятся вверх и вниз по перпендикулярным железным лестницам и при этом умудряются ничего себе не сломать. Спят они в гамаках, которые в свернутом состоянии напоминают огромные сосиски — вроде тех, что продаются на улицах Сохо.