Герои

Герои

Герой — это очень важный «момент» в написании книги.

Когда-то мне буквально перевернуло сознание такое высказывание Бориса Заходера об Алисе в Стране Чудес. Заходер говорил о том, что у него никак не получался перевод этой книжки. То так, то эдак пытался он передать игру слов, придумывал каламбуры, стишки, — ничего не выходило. Книга получалась невнятной и, о ужас, скучной. Тогда Заходер, по его словам, призадумался еще сильней и вдруг понял: главное в сказке — не словесная эквилибристика, а сама Алиса! Алиса с ее умением радоваться, удивляться, быть воспитанной и вежливой девочкой, с ее добрым сердцем и детским любопытством, с ее отважной готовностью идти навстречу любому приключению. И книжка заиграла всеми красками.

То есть, сделала я вывод, главное в тексте — герой.

Если героя правильно придумать, все получится едва ли не само собой. (Совсем само собой, конечно, не получается, но направление мысли верное).

Как же придумать правильного героя?

Целый рой проблем прилетает ко мне из моего прошлого и нынешнего опыта и начинает кружить над головой с назойливым комариным писком.

Начинающие авторы очень часто описывают в виде героев себя и своих знакомых. Высоцкий об этом говорил в своей песне: действительно, предателями и трусами мы назначали своих врагов, а героями — себя и своих друзей. Это вполне естественно, особенно для юного возраста. Мой друг писатель Мартьянов, по-моему, до сих пор описывает своих друзей. Отправляет их, по доброте душевной, то в Париж пятнадцатого века, то в фэнтезийные миры, то еще куда-нибудь. Ребятам нра-а-авится…

Здесь какие могут быть засады? Ну, во-первых, люди, как правило, сами себя в романе не узнают, если только им не сказать заранее. Пару раз я, вроде бы, угадывала себя в чужих текстах. Ну какая из меня, простите, невысокая, пожилая, толстая жрица, вся такая едкая и довольно недобрая? Когда я в душе — вся воздушный эльф, да и по жизни вообще-то хорошая… и не толстая вовсе… Но вот фраза, прозвучавшая из уст этой самой жрицы, по-моему, моя. Что-то такое (остроумное) я когда-то говорила. Вроде бы.

Узнавание — не узнавание на таком уровне — вполне обычная вещь. Поэтому, особенно если вы молоды, придумывать людей не научились, а знакомых у вас — весь второй курс родного вуза, не бойтесь и описывайте тех, кого знаете. Вероятность узнавания прототипами себя в тексте невелика, если вы этого сами не захотите.

Самый «прототипный» роман у меня — «Завоеватели». Там в образе храбрых фэнтези-викингов были описаны друзья нашей юности. Кое-кто из них читал, узнал и даже прослезился. Больше я никогда впрямую никого из знакомых не описывала, всегда придумывала персонажей. (Это к вопросу «вы из головы пишете или из жизни?») Но черточки характеров всегда брала из реальности, что-то у одного человека, что-то у другого.

Я брала в качестве прототипов не только людей, но и животных. Внешность и характер тети Бугго из «Космической тетушки» позаимствован у одной колченогой болонки с очень независимым характером. Тетя Бугго почти целиком списана с этой собачки, которая вызывала у меня самое глубокое уважение. Пират Косматый Бьярни из «Завоевателей» тоже взят с собаки, с ней я познакомилась в Приморье.

Когда вы пишете героя с какого-то человека, очень важно расставлять приоритеты. Самое главное для вас — герой, персонаж. Прототип имеет значение только на самом раннем этапе, он дает толчок, подбрасывает какое-то количество материала, но дальше… Бывает, встречаются обиды: я совсем не такой, как ты пишешь, и так я не говорил, и так не мог поступить, и волосы у меня не рыжие… И не в лотерею, а в домино, и не выиграл, а проиграл, и не тысячу рублей, а всего десять… Не надо кромсать героя только потому, что он все дальше и дальше уходит от прототипа. Не надо подгонять его под прототип, особенно насильственно. Герой существует в Реальности-2, прототип — в Реальности-1. Они могут вообще никогда не встретиться.

Для того, чтобы про героя было интересно читать, необходимо показать его читателю в выигрышном свете. Вы должны быть в какой-то степени влюблены в героя. Не имеет значения, себя вы изображаете, кого-то из друзей или это вообще выдуманный персонаж. Или вы тайно влюблены в Гарри Поттера и придумали какого-то мальчика-волшебника, похожего на Гарри, но не Гарри, потому что у него шрам не на лбу, а на шее, и вообще все хуже.

Влюбиться в героя — отличная причина начать писать.

Но влюбленность автора в героя — еще не причина для читателя начать читать.

Нужно сделать так, чтобы читатель влюбился в героя. Вот еще одно отличие Реальности-2 от Реальности-1: в обычной жизни нам совсем не нужно, чтобы кто-то еще влюбился в нашего парня (нашу девушку), а если уж такое случилось — нам совсем не хочется проводить время с другими возлюбленными нашего парня (нашей девушки), да еще обсуждать с ними подробности. А вот Реальность-2 без этого не может.

Как заставить других полюбить своего героя? А вы пригласите читателя в текст, дайте ему ощутить прекрасную (страдающую, гордую, мудрую) душу своего героя. Не держитесь за текст судорожной рукой, разожмите хватку, впустите читателя и позвольте ему там подышать. Важно помнить: если вам наедине с героем так хорошо, что читатель чувствует себя третьим лишним, — значит, ничего не получилось.

Для этого мы пользуемся очень простым приемом: мы всего не говорим. В тексте необходимо оставлять пустые места, паузы, лакуны. Пространство для домыслов. Что сказать, а о чем промолчать — решайте сами. Но если у вас персонажи долго-долго выясняют отношения и проговаривают абсолютно все, что они чувствуют, — читатель в текст не войдет. Чем меньше говорится об эмоциях, тем лучше. Читатель входит в тот самый миг, когда замолкают персонажи.

Героя можно выдумать целиком и полностью, заимствовать у другого писателя (фанфик) или заимствовать у другого писателя и переделать (подражание), или заимствовать из жизни, у другого писателя, переделать и, как это называют ролевики, «извратить», — тогда получится полностью ваш герой.

В любом случае, герой должен ощущаться как некто живой, настоящий.

Считается, что живым и настоящим героя делают речевые характеристики и небольшие недостатки (слабости). В случаях с супергероями это именно слабости: Человек-Паук — робкий старшеклассник, Бэтмен не умеет строить отношения с женщинами, Женщина-Кошка — неудачница по жизни и так далее. В советское время, на определенном этапе, «небольшими недостатками» считались курение, склонность героя выпить или широта натуры, приводящая изредка к буйным выходкам (дракам). Но вообще-то недостатки работают не всегда. Какие недостатки были, например, у капитана Блада? Умен, красив, с хорошим вкусом, начитан, храбр, сострадателен. Но чем-то он отличается от других людей… Сабатини наделил его яркой индивидуальностью, а недостатков толком и не дал. Положительный герой может и не иметь словесно формулируемых недостатков, типа «всем хорош Питер Блад, но слишком любит выпить». Главное — герой должен представлять собой личность. Сумели? Хорошо. Не сумели? Добавьте недостатки (слабости) и усильте речевые характеристики. Примитивно, но работает, хотя к созданию шедевра не приведет.

Речевые характеристики — это особенная, присущая только данному герою манера выражаться. Здесь очень важно не переборщить. Если у вас герой в каждой реплике обязательно произносит «клянусь здоровьем мамочки» или «оглоблю тебе в дышло», то читателя очень быстро стошнит. Необходимо чувство меры. Причем не только в личном, авторском проекте, но и в межавторском тоже, хотя там требования немного другие. В межавторском проекте очень простой способ создания речевой характеристики — частое употребление героем одной и той же фразы, божбы, ругательства, слова-паразита, — допустимы, но и здесь не стоит злоупотреблять. В авторском проекте действуйте тоньше. Придумайте для героя не одну божбу, а две-три и чередуйте. Если герой привержен словам-паразитам, то дело обстоит проще: слова-паразиты можно вставлять чаще, чем «оглоблю в дышло». Удобнее всего, когда герой — сумасшедший ученый, который то и дело переходит на научную речь, изобилующую терминами.

Важно также следить за тем, чтобы яркой, чересчур насыщенной «индивидуализмами» речью обладали не все герои, а два, максимум три. А то если все персонажи заблистают речевыми характеристиками, всякие различия между ними вообще уничтожатся.

При создании прямой речи героев стоит помнить о том, что это все-таки устная речь (ее имитация), она должна отличаться от письменной (т. е. авторской). В девятнадцатом веке об этом задумывались далеко не все. У многих писателей, в том числе классиков, герои заворачивали такие сложные и длинные пассажи, что только диву даешься. Нет, о характерных словечках авторы тоже старались не забывать, но конструкции!.. Сколько причастных оборотов! Сколько определений! Сколько всего после слова «который»!.. «Я мчался всю ночь, разрази меня гром, чтобы донести до вас весть о вашем друге, который, страдая от мучительного недуга и находясь уже при последнем издыхании, отправил меня в долгий путь в надежде, что быстрота моей лошади и моя преданность вам…» — на полном серьезе говорит какой-нибудь честный конюх.

В викторианском романе это прокатит. В современном — нет. В межавторском? Гм… Многое зависит от требований жанра. Можно и так. Но лучше все-таки над прямой речью персонажей поработать.

Устная речь избегает причастных и деепричастных оборотов. Говоря проще, устная речь не любит запятых. Разве что слова-паразиты и вводные фразы, вроде «разрази меня гром». Все остальное — нет. Никто не скажет в прямой речи — «который». В крайнем случае — «что»: «та лошадка, что стояла в углу конюшни», а не «которая стояла в углу конюшни». В устной речи персонаж скажет с инверсией: «всю ночь мчался». Не «я пролил кофе», а «кофе пролил».

Устная речь отличается от письменной тем, что человек сперва говорит о самом значимом — чтобы не забыть, чтобы сразу обратить на него внимание собеседника, а уж потом переходит к подробностям. «Ваша мама — у нее неприятности», «Пожар страшный, от сарая ничего не осталось». Поэтому добрый конюх, очевидно, начал бы со слов: «ваш друг при последнем издыхании». Этим он гарантировал бы себе полное внимание слушателя, даже если означенный слушатель был страшно занят в тот момент карточной игрой.

В прямой речи часты неполные предложения — многое не называется, а только подразумевается. Здесь, как я уже говорила в самом начале, крайне важна расстановка запятых и тире. «Я с ним имел долгий разговор. А он — тот еще!.. Пришел, важный. Плюхнулся и глядит. Ну, погляди мне!..»

«Пришел, важный». Это что же?! Запятая между подлежащим и сказуемым?

Нет, раз запятая, значит — «важный» не подлежащее. Подлежащего вообще нет, выпало. Пришел — одно предложение, важный — другое. Важный — это настолько важно, что выделено в отдельное предложение. «Пришел (он)», «важный (нахал, гусь, тип)». Или даже можно предположить, что выпущено: «вообразил о себе, будто он важный тип». Очень много что выпущено и заменено запятой. И эту запятую поставили вы, автор. И если корректор вам ее уберет — можете поспорить. В крайнем случае сойдитесь на замене «важный такой»: «пришел, важный такой».

Думаю вот о слове «важный» в приведенном примере. А если это не второе предложение, тоже очень неполное, если это второе сказуемое, очень извращенно выраженное прилагательным? То есть употреблено «важный» вместо «важничает»? Знатоки грамматики, кто найдет справку и даст правильную трактовку? Нарочно не иду искать в учебниках, оставляю свой ход мыслей неотредактированным. Но в любом случае такая реплика — разговорная и очень эмоционально насыщенная. Что создано одной только запятой. Нужна здесь запятая? Правильно здесь стоит запятая? Сколько разных мыслей из-за одной запятой…

Иногда писатели, имитируя разговорную речь, злоупотребляют многоточиями. Особенно если у них говорит какой-нибудь умирающий. «Отдай… мои вещи… друзьям… похорони… меня… под березой…» и так далее, еще на абзац. Читать утомительно. Многоточие в прямой речи встречается чаще, чем в авторской, это да, но злоупотреблять все равно не стоит. Для имитации прерывистой речи, тем более умирающего, не надо отделять каждое слово. Лучше сократите длинную фразу, а многоточий достаточно двух, ну трех. То же самое касается восклицательных знаков. Лучше поменьше. Но в прямой речи их определенно больше, чем в авторской. Я не люблю, когда после вопросительного знака стоит еще восклицательный, не люблю двух и трех восклицательных знаков подряд. Создавайте сильные эмоции с помощью подбора слов и их порядка, а не с помощью знаков. (Еще и смайлики поставьте, совсем хорошо будет. Скоро закадровый смех начнут в книги вставлять). Для передачи эмоции и интонации вполне достаточно одного знака. Выше я нарушила собственный запрет, когда вопросила: «Это что же?! Запятая между подлежащим и сказуемым?». Нарочно нарушила. Потому что когда ситуация вопиет — вопиет по-настоящему, а не каждые три страницы, — тогда можно… и даже нужно. Но ограничивайте себя, тогда эффект будет сильнее.

Я читала об одном выступлении Эдит Пиаф. Она вышла на сцену в свитере с недовязанным рукавом. И все время держала руки под шалью. А потом вдруг наступил кульминационный момент в песне, она забыла обо всем и взмахнула руками. Шаль упала, одна рука в рукаве, другая без рукава — но море оваций… Так и с эмоциональными средствами нужно, только когда совсем уж все рвется наружу — тогда да, обо всем забывайте. На миг. Потом опять начинайте строго себя контролировать.

Важна внешность героя. Вообще внешность человека важна.

Неправы те, кто говорит, будто главное в человеке — душа, а как он выглядит — неважно. Нет, душа всегда проступит сквозь внешность, это исследовано в «Портрете Дориана Грэя», и Уайльд абсолютно прав. Только в юности можно иметь уродливую душу и красивое тело, но длится это недолго. А для героя романа и подавно, ведь автор видит его насквозь.

При описании внешности лучше постараться избегать ситуации, напоминающей полицейскую (написала «милицейскую», но исправилась!) ориентировку: рост средний, сложение тучное, лоб низкий, глаза серые, близко посаженные… Не надо перечислять все внешние признаки, возьмите самые характерные. Интонация, с которой вы опишете оттопыренные уши героя или его темные глаза, даст читателю подсказку: хороший это парень или злой. Может быть, он герой такой геройский, а оттопыренные смешные уши придают ему человечность? Дайте читателю намек, еле заметный. Читатель уловит.

Описание внешности героя время от времени (если роман большой) можно повторять. Читатель успевает забыть некоторые вещи. Поэтому если на странице пятьдесят ваш герой не просто сощурит глаза, а сощурит зеленые глаза, то это неплохо. Хотя увлекаться не стоит. На пятом напоминании читатель закричит: «Да помню, помню! Зеленые!»

В описании героев (как и вообще в описаниях) мы избегаем оценочных слов, вроде — красивый, изумительно хорош собой и т. п. Знаю, так пишут, я и сама так пишу время от времени. Но для того, чтобы читатель восхитился, не надо ему заранее говорить: эй, ты! А ну, быстро восхитился моей дамой, не то мой меч — твоя голова с плеч!

Кстати, поэтому я страшно удивилась, когда прочитала у Достоевского, что «молодой человек (Раскольников) был замечательно хорош собой». Ни фига себе, думаю, классик! Совсем наш человек!

Ну и, раз уж речь зашла о Достоевском, приведу пример виртуозной работы с внешностью героини. Впервые мы видим Настасью Филипповну на фотографии глазами князя Мышкина. То есть, она предстает нам дважды опосредованно: ее увидел фотограф, потом ее увидел князь — и вот нам позволено заглянуть князю через плечо и выслушать его рассуждения. Наше восприятие уже полностью подготовлено для восприятия этого вымученного, изломанного существа. Она никогда не предстанет нам естественно, без посредников. Мы не увидим ее лицом к лицу, всегда она будет дана как бы сквозь стекло. Мы даже не увидим в ней того, что видел князь Мышкин. Фотография, взгляд через плечо — и все. А сколько любопытства она сразу в нас пробуждает!

Когда текст уже написан, имеет смысл посмотреть, хотя бы из простого любопытства, какое определение, данное вами герою, у вас самое частое. Какое слово повторяется чаще всего? Помню, проделала эту операцию для «Хальдора из Светлого города», вещь ранняя, еще до «Меча и Радуги», т. е. практически тренировочная — «подход» к первому большому роману. Оказалось, что чаще всего я там использую определение «грязный», причем это относится как к положительным персонажам, так и к не очень положительным (злодеев в чистом виде нет — в те годы у меня была проблема с созданием конфликтов, как я уже говорила). Грязным было все — трава, вода, волосы, руки, лица. Не были грязными только мысли. В общем, герои были «на лицо ужасные, добрые внутри». И это создавало совершенно определенную обстановку. С одной стороны, конечно, слишком много «грязных» — перебор; с другой — возникало чувство безнадежности, тоски, и это угнетало читателя (по тонкому замыслу автора) — передавало ему ощущения главного героя.

Если вы пользуетесь таким приемом, помните:

Определение, которое традиционно дается плохому герою и которое вашей авторской волей постоянно дается хорошему (грязный, пьяный, нечесаный, нервный), действует на воображение читателя сильнее, нежели традиционно хорошее определение, постоянно даваемое вами хорошему герою (добрый, умный, честный, чистый). Ну и наоборот, если злодей, как вы постоянно подчеркиваете, красивый и спокойный, — то это очень, очень зловеще и не сулит ничего хорошего.

Не пересаливайте и не перебарщивайте. Если в мире все «грязное»: земля под ногами и небо над головой, то сначала станет тоскливо, а потом смешно.

Помимо повторяющихся определений имеет смысл обратить внимание — не повторяются ли кое-какие «бытовые действия»: не слишком ли часто у вас герой пожимает плечами, оборачивается, останавливается и оборачивается (со значением), поднимает глаза и улыбается («улыбнулся, подняв глаза»), ну и прижимается лбом к холодному стеклу, конечно же. Все эти фразы обычно сопровождают диалог — небольшие движения, которые герои делают, разговаривая или завершая разговор. Направился к выходу, остановился, обернулся, улыбнулся, подняв глаза: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».

В принципе, все это может и даже должно присутствовать в тексте, но автору следует бдить: чтобы не повторялось в одном диалоге, чтобы один герой не завершал разговоры всегда одним и тем же способом («направился к выходу, остановился, обернулся»).

Имя для героя. Это очень важный момент.

В реальной жизни родители дают детям имена, руководствуясь самыми разными побуждениями: «в честь дедушки», «чтобы только не дразнили», «нравится», «редкое», «в честь Владимира Ильича Ленина». Праотец Иосиф назвал сына в память о событии собственной жизни: «Прославил меня Господь в стране чужой».

Когда мы подбираем имена для героев, побуждения у нас совсем другие. Что и понятно.

Имя в Реальности-2, в искусственной реальности литературы, успевает обрасти ассоциациями. В Реальности-1 мальчика могут назвать Артуром в честь дедушки, из соображений «мне нравится» или из соображений «редкое имя». В Реальности-2 мальчик-Артур потащит за собой шлейф трагической судьбы: король Артур, Артур Бретонский (убитый в юности) и еще некоторое количество исторических-литературных Артуров, которым сильно в жизни не повезло. Если персонажа зовут Лиам — однозначно это будет неудачник. Не встречала ни в литературных сочинениях, ни в кино, ни в легендах ни одного удачливого Лиама. Если идут по дороге Пьер, Жан и Лиам, то людоед сожрет Лиама. Причем персонаж с другим вариантом того же имени — «Вильям» — Билл, скажем, — вполне себе удачливая персона. Почему? А вот. Так сложилось. Второй по неудачливости — Каэл. Опять же, мое, чисто субъективное, наблюдение. Изольда должна быть прекрасной. Непрекрасная Изольда — все равно отсылка к той, которая прекрасная (антоним, обманутые ожидания как прием). Маленький смешной человечек Эркюль Пуаро носит имя Геркулеса — внешне он полный контраст Геркулесу, но интеллектуально он, наоборот, сущий Геркулес. Это даже обговаривается в каких-то рассказах.

Примеры можно продолжать, у каждого свой, более-менее устоявшийся список ассоциаций. Все это субъективно и все работает.

Когда вы даете имя герою, не забывайте о том, что это же самое имя носил до вашего героя какой-то другой герой, и какой-то отпечаток этого обстоятельства на имени остался. Данный факт необходимо учитывать. И неважно, как вы его обыграете: синонимично или антонимично.

Для меня очень часто первая встреча с героем начинается с имени. Имя рождает образ, какие-то ассоциации. И потом начинается волшебство, когда — «из пустоты, из ничего, из сумасбродства моего вдруг проступает чей-то лик и обретает… плоть и страсть…»

Будучи подростком, я сочиняла всякие «р-романтические» истории для себя. Я их даже не записывала, там все было кр-роваво, и все стр-радали. Но я записала в Тайном Дневнике подобранные этим героям имена и каждому добавила характеристику. Любимым было имя «Бертран». Он был широк в кости, молчалив, надежен. Пьеса «Роза и Крест», которую я не читала, а смотрела в театре-студии Политехнического института (отличная была студия и великолепные у них были спектакли, мы там и «Дракона» впервые видели…), только подтвердила «образ Бертрана». Впоследствии я постоянно то мысленно полемизировала с Блоком на этот счет, то соглашалась с ним. Много было тогда этих «диалогов» с автором «Розы и Креста».

И годы-годы спустя, сочиняя историю «Бертрана из Лангедока», я играла с любимым именем: здесь «похож», а здесь — «противоположность» «Бертрану».

На «Бертрана» был по-настоящему похож Гай Гисборн из «Меча и Радуги». Но он — персонаж из легенды, у него традиционное имя, и имя это очень, очень трагическое: имя диктатора, которого предал друг; имя персонажа заблуждающегося, хорошего, но попавшего по случайности «на сторону плохих», имя из «Обитаемого Острова».

Сейчас я рассказываю собственные ассоциации. Рассказываю, как манипулировала именами в своем сознании.

Я не посмела бы назвать героя «Бертраном» и опубликовать текст — просто Бертрана де Борна действительно так звали.

Я не посмела бы назвать героя Гаем, это слишком личное, но Гая Гисборна действительно так звали.

Потом я уже не играла с именами так открыто. Но всегда работало правило: имя тянуло за собой образ, образ давал картинку, возникал характер — начиналось действие.

Имена подбирать трудно. Русские имена подбирать особенно трудно. Реальность-2, особенно фэнтези-миры, предполагают какую-то отстраненность, сказочность, а героиню зовут, например, Наташа. «Наташа» рождает совершенно другие ассоциации, какие уж тут единороги. Требуется определенное усилие, чтобы связать «Наташу» с единорогом. Поэтому часто берут более-менее обиходные у нас, но не традиционные русские имена: Диана, Алиса, Клара, или дают имена-прозвища — Лисичка, Тайка. Берут имена прибалтийские, немецкие. У Казанцева имена изобретены искусственно: «Аве Мар», «Гор Зем», «Ум Сат» и т. п. В общем, можно пользоваться любыми средствами, но главное — имя литературного героя всегда должно быть осмыслено автором.

Чисто техническое правило — желательно, чтобы имена не были на одну букву, потому что читатель запутается. Не обязательно этого правила строго придерживаться, но если персонажей зовут «Кевин», «Карбон», «Кельвин», «Катар» и «Кидар», то читатель с гарантией запутается. И не факт, что захочет разобраться.

Бывают имена, для русского слуха странные или смешные, например, Гад. Хуже всего обстоит дело, на мой взгляд, с именем Болдуин. Дети традиционно кричат: «Балда!» Другой вариант — «Бодуэн» — у некоторых товарищей ассоциируется со словом «бодун». А если вы пишете о крестовых походах, вам этого имени не избежать. Тут вообще ничего не поделаешь, «аллергия лечится привыканием». Но вообще, как говорил мой самый первый редактор, предполагать следует худшее и всегда-всегда проверять текст и заголовки на глупые ассоциации. Чтобы «кто-нибудь не подумал лишнего». Мой первый редактор был жутким перестраховщиком. Однако совет не лишен оснований.

Итак, герой — это главное для романа?

Наверное, да. Если неинтересно читать про героя — неинтересно читать весь роман. По крайней мере, так обстоит дело для меня. Помните, Гек Финн очень заинтересовался было историей Моисея, но потом благочестивая вдова «проболталась, что этот Моисей давным-давно помер», и интерес Гека сразу остыл: «Плевать я хотел на покойников».

Если для читателя ваш герой — «покойник», то ему, читателю, разумеется будет «плевать». Да, герой очень важен. Кто герой, какой герой. Книга может быть очень хорошо задумана, прекрасно исполнена, но если герой оставляет равнодушным — какой смысл вообще о нем читать? Не захочется.

Именно поэтому все знаменитые сыщики — замечательные личности. Холмс, Пуаро, мисс Марпл, Филипп Марлоу, комиссар Мегрэ. Интерес представляет не только раскрытие преступления, не только работа по восстановлению справедливости, не только исследование человеческой натуры, но и личность самого сыщика, удивительные человеческие качества его натуры. С безликим главным героем никакую тайну распутывать не захочется.

Пристальное внимание к герою может привести к другому перекосу. На роль главного героя назначают какую-нибудь известную фигуру. И уже только ради этой известной фигуры роман начинают раскупать.

Иногда это удачно, например, в хулиганской серии детективов Клугера, где сыщиком выступает молодой Владимир Ульянов. Иногда это настоящая спекуляция, и я не буду называть такие проекты, пусть их скорее забудут.