Глава шестая Трафальгарская площадь и Уайтхолл

Глава шестая

Трафальгарская площадь и Уайтхолл

Я включаю фонтаны на Трафальгарской площади, совершаю прогулку к Уайтхоллу, осматриваю скелет Маренго, боевого коня Наполеона, и место казни Карла I, размышляю о загадках, связанных с кончиной и погребением его королевского величества, наблюдаю смену караула королевских гвардейцев, вспоминаю о Джордже Даунинге с Даунинг-стрит и направляюсь к дворцу Уайтхолл.

1

Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем встречи с людьми, призванными заботиться о порядке в Лондоне: теми, кто подметает улицы, следит за работой канализации, включает и выключает фонари и выполняет тысячи других дел, которые воспринимаются всеми нами как нечто само собой разумеющееся. Взять хотя бы фонтаны на Трафальгарской площади. Летом, в десять утра, ежедневно в воздух взлетают столбы воды, а к четырем часам пополудни они слабеют и исчезают. Это же не естественное явление природы, как, наверное, думают многие лондонцы: за работу фонтанов отвечает определенный человек, ему за это платят. Может быть, ему по душе такая работа — кому же не понравится включать фонтаны? И наверняка ему одному известны характерные особенности каждого фонтана на Трафальгарской площади, о чем и не подозревают жители столицы.

Незадолго до десяти я встретился со служащим министерства общественных работ — он проводил меня в подземное помещение под площадью, откуда и управляют фонтанами. Мы как будто спустились в метро. Человек в синей рабочей форме открыл нам железную дверь и вернулся к прежнему занятию: он хлопотал в комнатке, похожей на машинное отделение корабля в миниатюре. Повсюду на стенах — переплетение белых труб, электрические выключатели, контрольные панели, циферблаты и вентили. «Бассейн западного каскада» — прочел я над одним из вентилей.

Инженер засыпал меня техническими подробностями. Главная помпа, мощностью в двести лошадиных сил, качает воду к двум основным фонтанам. Другой насос, в восемьдесят две лошадиные силы, подает воду к группе бронзовых скульптур, а третий, в семьдесят одну лошадиную силу, откачивает воду из бассейна.

Помпы здесь такие могучие, что их никогда не используют в полную силу.

— Когда высота водяного столба достигает ста двадцати футов, — объяснял инженер, — струи поднимаются почти на уровень купола Национальной галереи. Но даже на сорока футах, если дует ветер, брызги разлетаются по всей площади, а потом к нам поступают жалобы от общественности, полиции и городского совета Лондона.

Инженер взглянул на часы. До десяти осталась одна минута.

— Не хотите ли включить один из фонтанов?

— Кто, я? С удовольствием!

Я взялся за вентиль и повернул.

— Осторожнее, не так сильно, — предупредил инженер. — А то вымокнет вся площадь!

Комната наполнилась гулом, похожим на шум корабельных турбин. Мне ужасно хотелось выскочить наружу и посмотреть, что я сотворил с Лондоном этим утром! Наверное, голуби в панике кружатся вокруг колонны Нельсона, дети кричат: «Ой, мам, погляди — фонтаны!» И все пешеходы, пассажиры автобусов и такси любуются сверкающей струей фонтана, который я включил своими руками.

Наконец мы поднялись наверх и осмотрелись. Все выглядело именно так, как я и представлял. Потревоженные голуби вновь опускаются на площадь, множество людей восхищается фонтанами, легкий ветерок раздувает струи воды, так что брызги летят на мостовую.

— Надо еще на пять футов пониже! — пробормотал инженер и направился обратно на рабочее место.

Бронзовые скульптурные композиции в чашах обоих фонтанов — уже послевоенное дополнение. Эти фигуры были отлиты еще до войны, но лежали в хранилище. Если стоять лицом к Национальной галерее, то та группа, что по правую руку, создана Уильямом Макмилланом, автором эскизов медали «За участие во Второй мировой войне» и медали «За победу». Мы любуемся русалкой и тритоном верхом на дельфине, в руках у них акулы, из пастей которых изливаются мощные потоки воды. Другая группа, работы Чарльза Уилера, также состоит из русалки, тритона, маленького тритончика и акул.

Англию нельзя назвать страной фонтанов, и звук текущей воды редко вызывает энтузиазм в душе англичанина. Но фонтаны на Трафальгарской площади и эти красивые бронзовые скульптуры (наверное, лучшее творение подобного рода во всей столице) прочно заняли свое место в сердцах лондонцев и являются всемирно известной достопримечательностью.

В Лондоне немного мест, в адрес которых прозвучало столько критических замечаний, сколько их было высказано по поводу архитектурных новаций на Трафальгарской площади. В викторианскую эпоху ее оформление восторгов не вызывало. Правда, сэр Роберт Пиль объявил этот уголок города «лучшим видом во всей Англии» (что, конечно же, не соответствует истине), но его похвальный отзыв — чуть ли не единственный за очень долгий период. Здание Национальной галереи, величественное и гармоничное с точки зрения современного ценителя, называли «Национальной перечницей», подразумевая его форму, и считали абсолютно бездарным архитектурным проектом. Затем, когда возникла идея поместить статую Нельсона на верхушку колонны, критики были поражены нелепостью и сумасбродством этой затеи. Статую окрестили «мерзкой карикатурой», с чем нельзя согласиться, если взять на себя труд рассмотреть ее в бинокль. На самом деле она отличается поразительным сходством с оригиналом. Интересно, сколько людей из тех миллионов, что видят статую в течение недели, смогли бы назвать имя скульптора. А звали его Эдуард Ходжез Бейли. Он родился в Бристоле в небогатой семье, его отец вырезал ростры для кораблей. Мальчик унаследовал отцовский талант и некоторое время работал у Флаксмана. Бейли стал одним из выдающихся скульпторов девятнадцатого века и прожил очень долгую жизнь. Ему было около пятидесяти, когда он создал статую Нельсона, а умер художник через тридцать лет после завершения архитектурного ансамбля Трафальгарской площади.

Огромная бронзовая капитель, на которой стоит Нельсон, сделана из орудий корабля «Король Георг», а четыре бронзовых рельефа вокруг основания колонны отлиты из металла французской пушки, захваченной во время одного из морских сражений адмирала. Лондонские фонарщики по традиции считают восьмиугольные фонари, расположенные по углам площади, масляными лампами с корабля «Виктори» и по сей день называют их «боевыми фонарями». Я и сам долгие годы верил в эту привлекательную легенду, но, увы, истины в ней нет ни на грош. В архиве министерства общественных работ после долгих поисков мне сообщили, что в 1844 году, когда решался вопрос об освещении площади, эти фонари спроектировал Чарльз Берри, перестраивавший в то время здание парламента.

Еще одна мало кем замечаемая достопримечательность Трафальгарской площади — латунные полосы, вмонтированные в гранит со стороны Национальной галереи. Это официальные эталоны британских мер длины — от дюйма до сотни футов. Если вы вдруг засомневаетесь в правильности отмеренных ярдов или футов, можно прийти на Трафальгарскую площадь и моментально все проверить. Я часто здесь прогуливаюсь, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь пользовался эталонами. Хотя я всегда высматриваю какого-нибудь озабоченного продавца тканей, который хочет убедиться в достоверности своей линейки.

При проектировании и создании ансамбля Трафальгарской площади было снесено много старых построек, в частности, одно очень интересное здание — Королевские конюшни. Но название «конюшни» вовсе не обязательно подразумевает, что здесь держали лошадей. В старые времена в подобных помещениях ставили клетки с охотничьими птицами в период их линьки или тренировки. Со времен Плантагенетов английские короли содержали соколов в Чаринге, и сегодня, гуляя по королевским паркам, мало кто из нас вспомнит, что средневековое увлечение соколиной охотой — одна из причин, по которой в центре современного Лондона сохранилось столько нетронутых природных ландшафтов. Во времена правления Генриха VIII в королевских конюшнях в Блумсбери случился пожар, поэтому помещения для содержания ловчих птиц были переоборудованы в конюшни и с тех пор назывались Королевскими конюшнями.

Но Трафальгарская площадь ассоциируется не только с соколами. Толпы туристов кормят здесь голубей, и множество продавцов птичьего корма приходят сюда каждый день с мешочками сушеного гороха. Глядя на них, я думаю, что голуби Трафальгарской площади не только более многочисленны, но и более популярны, чем голуби собора Святого Павла.

Я никогда не задумывался о происхождении лондонских голубей, пока не прочел в «Естественной истории Лондона» Р. С. Р. Фиттера, что они, скорее всего, являются потомками птиц, которых содержали в средневековых голубятнях. Господин Фиттер утверждает, что не позднее 1385 года в Лондоне находили гнезда полудиких голубей. Их ныне здравствующие потомки «селятся на высотных зданиях Лондона, как на скалах, и это также доказывает, что они произошли от диких горных голубей (Columba livia), которые до сих пор обитают на северо-западном побережье Англии».

Господин Фиттер считает, что большинство авторов несправедливо относятся к лондонским пернатым, игнорируя сам факт их существования или отрицая их неоспоримое право считаться гражданами столицы. «Несмотря на то что число птиц постоянно увеличивается за счет беглецов из окрестных голубятен, — пишет он, — нет сомнения, что на протяжении более пяти веков лондонские голуби живут в условиях, максимально приближенных к условиям жизни в дикой природе, — насколько это вообще возможно в большом городе».

Лондонских голубей, отмечает господин Фиттер, пока еще нельзя считать новой разновидностью, их популяция состоит из различных пород английских голубей. Также автор считает, что в окрасе птиц количество белого цвета постепенно уменьшается, а значит, вся популяция постепенно возвращается к изначальной расцветке диких горных голубей.

Осенними вечерами, когда над городом сгущаются сумерки, сквозь рев машин возле Трафальгарской площади пробиваются голоса тысяч скворцов. Услышав этот звук, я много раз останавливался и поднимал голову, глядя, как скворцы возвращаются в Лондон после тяжелого дня, проведенного на окраинах города в поисках пищи. Они появляются целыми стаями, иногда по нескольку сотен птиц разом, и разлетаются по округе, ища себе приют на колонне Нельсона, здании Национальной галереи и церкви Святого Мартина, забиваются в укромный уголок или в щелку, усаживаются на удобной капители одной из колонн. Они долго устраиваются на ночлег, тревожно перекликаясь друг с другом. Иногда какой-нибудь скворец срывается с насиженного местечка и в поисках нового пристанища беспокоит своих соседей: то один, то другой непоседа слетает с карнизов Национальной галереи и садится на колонну Нельсона или церковь Святого Мартина, без всякой очевидной цели — может, просто чтобы визгливо поскандалить напоследок со своими соседями перед наступлением темноты. Скворцы потрясающе жизнестойки. Невозможно представить, что вот эти самые птицы провели сегодня целый день в поисках пищи, пролетев для этого десятки миль по лондонским пригородам. Постепенно, с приходом темноты птицы успокаиваются, гомон замирает, и уже трудно представить, что тысячи очаровательных щебечущих созданий скрываются в самом центре Лондона.

В отличие от голубей, которые ведут свой род с давних времен, скворцы — новоприбывшие поселенцы. До начала Первой мировой они гнездились в парках, затем, к 1917 году, оккупировали лондонские здания — особенно собор Святого Павла, Британский музей и Национальную галерею. Теперь же скворцы встречаются повсюду, они стали неотъемлемой частью лондонских вечеров. Их гомон неотделим сегодня от образа Трафальгарской площади, и трудно представить, что так было не всегда.

2

Для многих людей посещение картинной галереи превращается в мучительное испытание. С каталогом в руке они с трудом ковыляют от одного произведения к другому, из одного зала в другой, а ноги все больше наливаются усталостью. Интересно, почему посещение музея может измотать человека сильнее, чем десятимильная прогулка? Вы думаете, я не люблю ходить в музеи — это не так. Я очень люблю живопись, но предпочитаю любоваться картинами по одной или хотя бы по две-три за раз, да и то только тогда, когда вдруг появится желание — как иногда хочется увидеть лица старых друзей.

Много счастливых часов я провел в Национальной галерее — и эти часы я никогда не забуду. Я считаю одним из восхитительных преимуществ жизни в Лондоне сознание того, что ты в любой момент можешь выйти на Трафальгарскую площадь и посетить великую сокровищницу шедевров мирового искусства.

Я могу месяцами не посещать музей, но потом однажды — например, в утренней неге между сном и пробуждением — в памяти всплывает когда-то виденный образ. И сначала это всего лишь туманное воспоминание, затем оно приобретает форму и цвет, но чего-то все равно не хватает, что-то ускользает от меня. Серый это цвет или синий? А на женщине черная юбка с белой меховой оторочкой или наоборот? Собака или кошка выбегает из-за угла? Надо пойти и проверить!

И я говорю себе: «Надо пойти посмотреть «Венеру» из Рокби», или, быть может, «Мадонну» Боттичелли, «Девушку со спинетом» Вермеера, «Авеню» Хоббема или замечательную картину Хогарта «Девочка с креветками». Это может быть Веласкес, Тициан, Тернер или Рембрандт.

Возможность встречи наполняет день радостным предвкушением, наконец настает долгожданный миг, когда я поднимаюсь по ступенькам Национальной галереи и направляюсь в тот зал, где висит картина. Это мой личный способ наслаждаться произведениями искусства. Иногда Сарджент зовет меня в галерею Тейт, или «Пердита» Гейнсборо — в музей Уолласа. Надо сказать, такие свидания с картинами часто оказываются более удивительными, чем встречи с живыми людьми.

Наша Национальная галерея, созданная и оформленная с таким вкусом, появилась на свет совершенно случайно немногим более века назад. Однажды в Англию приехал четырнадцатилетний мальчик по имени Джон Джулиус Ангерштайн, русско-немецкого происхождения. Он нанялся на работу в Сити и к двадцати одному году занимал должность клерка в компании «Ллойд», которая тогда еще была кофейней. Именно благодаря влиянию и прозорливости Ангерштайна была основана та компания «Ллойд», которую мы знаем сегодня. Ангерштайн нажил большое состояние. Он был не только деловым гением, но и очень порядочным и культурным человеком. В качестве хобби он занимался коллекционированием живописи, в чем ему помогали сэр Томас Лоуренс и Бенджамин Уэст. Когда Ангерштайн умер в весьма почтенном возрасте в 1803 году, по завещанию коллекция подлежала продаже. В воздухе уже давно витала идея создания национальной галереи искусства, и потому правительство купило картины Ангерштайна за пятьдесят семь тысяч фунтов. Всего коллекция насчитывала тридцать восемь произведений, включая «Воскрешение Лазаря» Себастьяна дель Пьомбо, «Венеру и Адониса» Тициана, замечательную картину «Бахус и Силен» Каррачи, «Поклонение волхвов» Рембрандта. Также в их число входил цикл картин Хогарта «Модный брак», который сейчас можно увидеть в галерее Тейт.

С этого все началось. Вначале картины экспонировались на Пэлл-Мэлл, затем в здании Национальной галереи. Любопытный факт показывает, как сильно изменился Лондон за последние сто лет: первые отчеты членов правления галереи утверждают, что грязь и копоть, покрывающая холсты, — следствие той грязи, которую приносили толпы посетителей (огромное количество немытых тунеядцев, которые прятались в галерее от дождя), а также влияние лондонского смога.

Первая «буря» случилась в Национальной галерее во время генеральной очистки картин в 1846 году и повторилась в 1853-м. Интересно сравнить критические выступления по поводу методов реставрации, к которым присоединился Джон Рескин, с критикой, обрушившейся на тех, кто реставрировал и чистил произведения старых мастеров после окончания Второй мировой войны.

Во время первой генеральной очистки Рескин замечал «слой пыли в дюйм толщиной на рамах картин (пожалуй, все-таки преувеличение, даже в эпоху печного отопления. — Г. М.), тьма смыкается над холстами, будто кто-то опускает штору», каковое обстоятельство он приписывал «влиянию на состояние полов и воздуха «многолюдной пахучей толпы». Как и многие современные критики, Рескин задавался вопросом, «не зашел ли процесс очистки слишком далеко, не слишком ли это большой риск и нельзя ли в будущем подыскать более простые и безопасные способы удаления копоти и грязи?».

С обратной стороны Национальной галереи, на площади Святого Мартина, находится Национальная портретная галерея, собрание более трех тысяч портретов известных личностей британской истории. Они идут в хронологическом порядке: нужно начинать осмотр с верхнего этажа, где размещены самые ранние произведения, и затем спускаться вниз сквозь века.

Высокое положение при жизни (и смерть) — это единственное необходимое условие для того, чтобы быть включенным в число экспонатов портретной галереи. Никто из ныне живущих, исключая членов королевской семьи, не может занять почетное место. Художественные достоинства также не имеют значения. Портрет должен иметь сходство с оригиналом, а в остальном, с точки зрения Национальной портретной галереи, любительская акварель может иметь такую же ценность, как и портрет кисти Гейнсборо или Ван Дейка. Самые ранние изображения относятся к эпохе Тюдоров. Среди них портрет Генриха VII в виде ростовщика, полный разоблачающего пафоса; портрет Генриха VIII, косоглазого, с маленьким, сладострастным и упрямым ртом; единственный портрет Анны Болейн не очень-то льстит оригиналу; то же можно сказать о портрете Екатерины Арагонской. Мария Кровавая, напротив, очаровательна.

Есть величественный портрет Карла II и восхитительный портрет Нелл Гвин. Босуэлл и Джонсон изображены так, как увидел их друг, сэр Джошуа Рейнольде. Портреты Нельсона кисти Эббота и Эммы Гамильтон кисти Ромни — настоящие сокровища. Есть рисунок Флоренс Найтингейл и фотография миссис Битон, которая написала знаменитую кулинарную книгу, — единственная, как я полагаю, фотография во всей галерее.

3

Большинство лондонцев, наверное, согласятся с тем, что, если вы не собираетесь завербоваться в армию, не являетесь государственным чиновником или солдатом в увольнительной и не сопровождаете какого-нибудь родственника из провинции, собираясь показать ему Конную гвардию и Кенотаф, вы нечасто ходите вдоль Уайтхолла. Вы скорее проедете мимо на автобусе или на такси по пути к мосту Ватерлоо или вокзалу Виктория, но вряд ли будете прогуливаться здесь без определенной цели.

Тем не менее однажды утром я решил неторопливо пройтись вдоль Уайтхолла и через несколько минут оказался возле скелета коня Наполеона, Маренго. Такие фантастические вещи могут произойти с вами в Лондоне на каждом шагу. Я совершенно не собирался этого делать. Все случилось как-то само собой.

В Уайтхолле, если идти влево по направлению к Вестминстеру, находится самый удивительный музей в мире. Он называется: Королевский музей обслуживания вооруженных сил. Это единственный музей из тех, что я знаю, в котором экспонаты выставлены в окнах. В каждом окне, оформленном в стиле Бонд-стрит, — один экспонат: голова акулы, зарубежная военная форма, две или три батальные сцены, вырезанные из картона. А возле входа — крашеная резная фигура с линейного корабля.

Музей располагается в помещениях, которые сохранились от древнего дворца Уайтхолл, — в бывшем Большом Банкетном зале, который Яков I построил для проведения праздничных торжеств, не подозревая о том, что его сын Карл шагнет через одно из этих окон на эшафот. После Вестминстерского дворца Банкетинг-хаус — одно из самых красивых лондонских сооружений. К сожалению, от великолепного фасада отвлекают перегруженные деталями витрины музея и особенно бесчисленное количество флагов, которые искажают благородные пропорции здания.

Роспись потолка принадлежит кисти Рубенса, изобразившего встречу Якова I с древними богами античности. Работа настолько великолепна, полна движения и энергии, что не сразу задаешься вопросом, а что Минерва, например, или Геракл имеют общего с Яковом I. Также очень символично, ввиду более поздних событий, что принц Карл изображен здесь в виде маленького херувима, которого поддерживают разные могучие аллегорические персонажи, тогда как его отец, сидя на троне, указывает на него покровительственным жестом.

В таком помещении трудно сосредоточиться на стеклянных витринах, но это необходимо, поскольку музей полон интереснейших экспонатов. Каждый английский школьник должен хоть раз их увидеть. Здесь трофеи, собранные на полях битв от Креси до Аламейна. Среди них можно увидеть наспех набросанные карандашом приказы о выступлении, адресованные кавалерийским полкам; пули, поразившие героев войны; фрагменты кораблей, чьи знаменитые имена выплывают из дыма давних сражений. Здесь есть мечи, пистолеты и ножи для снятия скальпов, шлемы, ташки и эполеты, седла, шпоры, барабаны, копья, футляры для депеш, трубы, горны, сабли — вся грубая сущность романтики.

Этот музей — полная летопись военных и военно-морских событий с древних времен до дня «Д» в 1944 году. Есть экспонаты периода Второй мировой с 1939 по 1945 год, несколько красиво оформленных диорам, расположенных в хронологическом порядке: на них изображены битвы, начиная с времен норманнского завоевания и заканчивая высадкой британских и союзнических войск на берегах Нормандии, воздушные бои в небе над Британией.

В этих залах начинаешь понимать, что, вопреки общепринятому мнению, американцы, пожалуй, не лучшие в мире охотники за сувенирами. На протяжении веков британские солдаты и моряки с завидным постоянством пополняли коллекцию трофеев. Только представьте себе, что солдаты после каждой битвы подбирают какую-нибудь вещичку на память, чтобы послать домой маме. После битвы при Ватерлоо офицер медицинской службы, майор Уильям Уимпер установил очень высокий стандарт, присвоив цепь с садовых ворот Хогмонта! Но солдатский подвиг забывается быстро, и реликвии военных лет служат напоминанием о былых победах.

Стремление сохранить все, что предположительно может быть связано с именем героя нации, доведено до абсурда в экспонате под названием «Бутылка портвейна, часть коллекции вин лорда Нельсона, находившейся на корабле «Виктори» во время Трафальгарского сражения». Скоропортящийся продукт, бутылка вина пережила Трафальгар, а лорд Нельсон — нет! А как вам экспонат под названием «Спирт, в котором было законсервировано тело лорда Нельсона на борту «Виктори» по пути домой»? Или — «Зонтик герцога Веллингтона».

Бродя по этому удивительному и захватывающему музею, я и наткнулся на Маренго — коня светло-серой масти, 57 дюймов в холке, которого Наполеон купил в Египте после битвы при Абикуре. Этот конь стал любимцем Наполеона и носил императора, в частности, в битве при Маренго, откуда и взялось его имя, а также под Иеной, Ваграмом и при бегстве из-под Москвы. Всем известно полотно Верне, посвященное переходу через Альпы: Наполеон на этой картине изображен верхом на Маренго.

Увы, ныне от Маренго, гордо ступавшего в былые дни по карте Европы, остался один скелет. Он помещен под стекло и стоит будто на цыпочках, что производит жуткое впечатление. При взгляде на этот череп, эти ребра и металлические стяжки, удерживающие скелет в целости, пробирает дрожь и невозможно отделаться от мысли: «Почему же его не похоронили как положено?» Ведь что бы потомки ни говорили о том или ином воине, лошадь этого воина, как жена Цезаря, всегда вне подозрений.

При Ватерлоо Маренго был ранен, а после низвержения Наполеона конь стал собственностью лорда Петре. Затем его купил генерал Ангерштайн, использовавший Маренго как жеребца-производителя в своем поместье в Или. О коне всемерно заботились, а когда он умер от преклонного возраста, из его копыт изготовили две табакерки (одна по сей день находится в караульной Сент-Джеймского дворца); скелет же, к сожалению, сохранили.

Разглядывая беднягу Маренго, я вспоминал знаменитых лошадей — из истории, из литературы, из легенд; все они по-прежнему молоды и прекрасны в людской памяти, ибо никто не видел их печальных останков: Эль-Бурак, конь, вознесший пророка Мухаммеда на седьмое небо; Буцефал, который покорился лишь Александру Великому; Пегас, крылатый конь Аполлона; Ксанф, конь Ахиллеса; Инцитат, которого безумец Калигула назначил консулом; Ламри и Спумадор, скакуны короля Артура; Грани, конь Зигфрида; Розабель, любимая верховая лошадь Марии Стюарт; Дженни Геддес, кобыла Роберта Бернса. Среди комических лошадиных образов на ум первыми приходят Росинант, жеребец Дон Кихота, и тощая страдалица Гриззл, потрусившая с доктором Синтаксом на спине на поиски Живописности.

Все эти лошади — настоящие, живые и прекрасные образы. И таким же, до этого момента, для меня был и Маренго. И даже когда во время представления какая-нибудь белая лошадь флегматично стояла посреди огней фейерверка с актером на спине, образ настоящего Маренго оставался в неприкосновенности. Его копыта слишком твердо стояли на земле пастбищ страны бессмертия.

Как бы мне хотелось, чтобы несчастные останки этой лошади убрали в запасники и показывали только ветеринарам.

4

Эшафот, на котором был обезглавлен Карл I, был возведен на уровне нижних окон Банкетного зала, возле современного входа в музей. В то время — в 1649 году — Банкетный зал был не отдельным зданием, как сейчас, а частью беспорядочного лабиринта внутренних двориков и построек всех времен, составлявших дворец Уайтхолл.

Под прямым углом к Банкетинг-хаус примыкало более раннее строение с четырьмя фронтонами, закрывавшее вид на Вестминстер. Потом следовало краснокирпичное здание с башенками — привратницкая Холбейн-Гейт, похожая по стилю на нынешние ворота в конце улицы Сент-Джеймс. С другой стороны улицы находилось еще несколько построек. А потому сцена казни короля разворачивалась в тупиковой улочке или во внутреннем дворе.

Эта экзекуция вызвала ужас и возмущение во всех цивилизованных странах, так же как и убийство царя в наши дни, но, по крайней мере, убийство русского царя было честным, его не прикрывали лицемерным фарсом издевательского судебного процесса. В долгой летописи английской истории, полной трагических событий и проявлений силы человеческого духа, не было более благородной смерти, чем смерть короля Карла I. Его поведение во время так называемого суда, его мужество в последние дни перед казнью и его смерть, подобная смерти святого мученика, обратила многих непримиримых врагов Короны в друзей и соратников.

Приговор был зачитан в Сент-Джеймском дворце 28 января 1649 года, а казнь совершилась 30 января. Стояла холодная зима, синее небо затягивало снеговыми тучами. Король пребывал в спокойном смирении. Его жена, Генриетта Мария, которую он страстно любил, была во Франции и в этот момент находилась в осажденном Фрондой Лувре. Она узнала о смерти мужа лишь месяц спустя. 29 января детям Карла (четырнадцатилетней принцессе Елизавете и девятилетнему Генриху, герцогу Глостерскому), которые попали в руки сторонников парламента, позволили попрощаться с отцом.

Впоследствии в воспоминаниях об этой встрече принцесса напишет, как расплакалась при виде отца в потрепанной одежде, с поседевшими волосами и отросшей бородой. Он усадил дочь на колени, стал утешать ее и велел внимательно выслушать то, что он скажет. Отец попросил не горевать о нем и назвал несколько религиозных книг, которые она должна прочесть. Он сказал, что простил своих врагов, попросил Елизавету передать матери, что в мыслях он всегда был с нею, и добавил, что умирает как мученик и не сомневается, что Господь вознаградит его за мучения.

— Милая, ты ведь забудешь мои слова, — промолвил король.

— Нет, — отвечала плачущая принцесса. — Я никогда не забуду, до самой смерти.

И пообещала записать все, что услышала.

Затем Карл взял на руки своего маленького сына и сказал:

— Сынок, твоему отцу скоро отрубят голову.

Маленький Генрих «пристально глядел на отца».

— Запомни мои слова, дитя. Мне отрубят голову и, может быть, провозгласят тебя королем, но помни: ты не король, пока живы твои братья, Карл и Яков.

И мальчик ответил:

— Скорее меня разорвут на кусочки!

Затем король разделил между ними бывшие при нем королевские драгоценности — в основном ордена Подвязки и Святого Георгия, чья ценность заключалась только в украшавших их камнях.

— Это все, что я могу вам дать, — произнес король.

Затем он обнял плачущих детей и, не желая затягивать тяжелое прощание, направился к себе в спальню. Но, услышав полный боли и отчаяния крик принцессы Елизаветы, он вернулся, заключил ее в объятия и расцеловал мокрые щечки девочки. Затем детей отвели в Сайон-хаус.

На следующее утро Карл проснулся еще до рассвета. Сэр Томас Герберт спал в эту ночь рядом с ним на тюфяке, и впоследствии он описал последние часы короля с точностью до минуты.

— Я поднимусь, — сказал король. — Сегодня у меня много дел.

Он велел Герберту подстричь и причесать его. Карл попросил принести ему еще одну рубашку, поскольку боялся, что на улице его от холода проберет дрожь, а враги расценят это как трусость.

— Я не боюсь смерти, — добавил он.

Когда рассвело, появился старый епископ Джаксон, они помолились. По одним данным, в восемь, по другим — в десять часов утра король покинул Сент-Джеймский дворец и направился к Уайтхоллу. Он сказал, что небольшая прогулка через парк согреет его и поможет разогнать по жилам кровь. Король был одет в длинный черный плащ, красный полосатый жилет и серые чулки. На груди сверкала звезда ордена Подвязки. Вдоль всего пути короля выстроились солдаты, а впереди и позади под барабанный бой шагали алебардщики со знаменами, поэтому разговаривать было трудно. По правую руку короля шел епископ Джаксон, а слева, с непокрытой головой, — полковник Толинсон, офицер армии Кромвеля. Проходя быстрым шагом через парк, Карл указал на одно из деревьев и сказал, что оно было посажено его братом Генрихом.

По прибытии в Уайтхолл короля отвели в его спальню. Даже в этот последний час, хоть Карл о том и не догадывался, приказ палачу еще не был подписан. Пока король исповедовался, Кромвель с помощью насмешек и угроз пытался заставить двух своих военачальников подписать этот приказ. Один из них, полковник Хэнкс, после личного общения с королем выступал против казни. В конце концов ему нашли замену, и не успели высохнуть чернила на указе, как короля призвали на эшафот. Было около часу дня.

Епископ убедил короля съесть кусочек хлеба и выпить бокал кларета. Когда присяжные собрались на суд, король со спокойным достоинством прошел по галереям дворца мимо шеренги солдат, сдерживающих толпу. Люди молча наблюдали за тем, что Герберт назвал «самым печальным зрелищем за всю историю Англии».

Король пересек Банкетный зал (тот самый, где сегодня размещаются экспонаты в стеклянных витринах), направляясь к его северному концу, где вместо современного входа находилась стена примыкающего здания. Сквозь окно в этой стене — или сквозь амбразуру — Карл вышел на студеный январский воздух и направился к затянутому в черное эшафоту.

В скопившейся на дороге к Чаринг-Кросс толпе, среди людей, пытавшихся подобраться поближе к оцепленному солдатами эшафоту, находился и пятнадцатилетний мальчуган, которому впоследствии предстояло поведать нам о жизни в эпоху Карла II, — Сэмюэль Пипс. Предполагая, что король может заупрямиться и не станет добровольно класть голову на плаху, палачи закрепили у подножия эшафота два железных кольца с пропущенной через них веревкой; эту веревку думали накинуть на королевскую шею и пригнуть голову Карла к плахе. Но веревка не понадобилась.

Подойдя к эшафоту, Карл надел белую атласную шапочку. Палачи выглядели жутко: главный палач Брэндон — или как там его звали — облачился в тесное шерстяное трико, а лицо скрыл под уродливой маской. Его помощник в дополнение к маске нацепил фальшивую бороду. Король спросил палачей, не мешают ли им его волосы, и, выполняя просьбу, зачесал их назад, после чего сказал епископу Джаксону: «Господь милосердный со мной, и Он поддержит меня».

— Я иду от порченого венца к непорочному, который никто не сможет очернить — никто в целом свете! — промолвил король немного погодя, вновь обращаясь к епископу. Затем он еще раз спросил у палача, не мешают волосы. Сняв свой черный плащ и передав орден епископу, король произнес знаменитое: «Помни!», о чем неоднократно писали. Потом он повернулся к палачу и сказал:

— Я прочту короткую молитву и подам вам знак рукой.

Король еще раз повторил эти слова и попросил палачей удостовериться, что плаха (которая была очень низкой) установлена надежно.

Его величество снял дублет, снова надел плащ и обратился к Богу. Он опустился на колени и уже хотел положить голову на плаху, когда один из палачей подошел к королю, чтобы убрать его волосы под сатиновый колпак. Король подумал, что тот хочет нанести удар, и велел палачу подождать сигнала. Повисла короткая пауза. Затем король опустил голову на плаху, и палач отсек ее в одно мгновение. Второй палач — загадочный мужчина в маске с седой бородой — поднял отрубленную голову и прокричал: «Вот голова предателя!»

Через несколько секунд с разных сторон появились два кавалерийских отряда и начали теснить собравшихся на площади людей к Чаринг-Кросс. В ужасе от увиденного, ошеломленная толпа рассеялась. Говорят, на протяжении всего этого дня и всей следующей ночи на улицах Лондона было пусто и тихо, а многие лондонцы и вовсе остались дома под предлогом очень холодной погоды.

Тело короля перенесли в одну из комнат Уайтхолла, где доктор Тофам, хирург генерала Фэйрфакса, забальзамировал его, пришив голову обратно к туловищу. После чего открыли доступ к телу, чтобы народ удостоверился, что король действительно мертв. Неделю спустя катафалк, запряженный шестью лошадьми и накрытый бархатным покровом, появился на Виндзорской дороге. За ним следовали четыре кареты, в которых находилось не более дюжины людей во главе с Томасом Гербертом, оставшихся верными королю до самого конца и даже после.

По прибытии в Виндзор Томас Герберт предъявил коменданту крепости распоряжение парламента о том, что тело короля следует поместить в любую подходящую усыпальницу на территории замка. Решили осмотреть часовню Святого Георгия. Что и было сделано, и один из присутствующих, простукивая полы возле клироса, услышал глухой звук. Под плитами пола обнаружился вход в склеп, где стояло два гроба: большой и маленький, накрытые бархатными покрывалами. Покровы показались присутствующим совершенно новыми, несмотря на то, что находились здесь уже больше века. Большой гроб, как выяснилось, принадлежал Генриху VIII, а маленький — его третьей жене, Джейн Сеймур. Тело короля Карла было решено оставить здесь, в обществе неожиданных соседей.

Герберт и его люди направились в замок, чтобы принести гроб с телом Карла из прежней спальни короля, строго-настрого наказав церковному сторожу закрыть двери часовни и ни под каким предлогом никого туда не впускать. Сторож выполнил все в точности, но никто не знал, что в часовне спрятался солдат, и как только двери закрылись, он выбрался из укрытия и спустился в склеп в поисках какой-нибудь ценной добычи. Он отрезал кусок бархата с большего гроба и пробил в крышке отверстие, через которое вытащил одну из костей Генриха VIII. Когда его арестовали, вор объяснил, что хотел сделать из кости рукоятку для ножа.

Тем временем тело короля осторожно перенесли в часовню. Печальный груз опустили в склеп к гробам Генриха VIII и Джейн Сеймур. Епископ Лондонский приготовился было к заупокойной службе, но комендант запретил. Похороны проходили в полном молчании.

Карл I упокоился бок о бок с монархом, который правил страной больше века назад и разительно отличался от казненного характером и темпераментом, хотя Карл с симпатией отзывался об абсолютизме Генриха. Могила королей оставалась непотревоженной на протяжении ста сорока четырех лет, пока в 1813 году рабочие, которые занимались перестройкой часовни, случайно не пробили дыру в стене склепа и не обнаружили внутри три гроба бок о бок.

Такое впечатление, что в то время, несмотря даже на показания непосредственных свидетелей похорон (например, Томаса Герберта), о месте последнего упокоения короля Карла ходили самые разные слухи. Когда до принца-регента дошли известия, что в часовне найден склеп, он решил вскрыть усыпальницу и убедиться, действительно ли третий гроб принадлежит Карлу I. Поэтому 1 апреля 1813 года сам принц-регент, его брат, герцог Камберлендский, декан Виндзора, и сэр Генри Хэлфорд, главный придворный врач, направились в часовню. Гробницу вскрыли, а затем в свинцовом гробу с надписью «Король Карл» и датой его смерти сделали квадратное отверстие.

Сэр Генри Хэлфорд впоследствии описал всю последовательность отвратительных действий, которые производились с телом. Распутав саван, покрывавший голову короля, обнаружили, что голова отделилась от туловища, к которому была пришита после казни. Голову вынули из гроба и осмотрели: черты лица в точности совпадали с портретом Карла I кисти Ван Дейка. Волосы и борода хорошо сохранились, борода все еще была рыже-каштанового цвета. На шее ясно просматривался след от удара топором. Сэр Генри, возможно, для медицинского отчета, взял с собой один из шейных позвонков короля, один зуб и отрезал прядь волос с бороды. Затем гроб запаяли и вновь запечатали склеп.

Сэр Генри Хэлфорд заботливо сохранил останки Карла I, поместив их в маленькую эбонитовую коробочку вместе с описанием, выгравированным на пластинке с обратной стороны крышки. Сэр Хэлфорд завещал шкатулку сыну, который впоследствии передал ее своему наследнику. Внук сэра Хэлфорда рассудил, что останки короля стоит вернуть обратно в виндзорский склеп, и подарил коробочку Эдуарду VII, когда тот был еще принцем Уэльским.

Затем королева Виктория дала разрешение снова вскрыть склеп. 13 декабря 1888 года по окончании вечерней службы настоятель с двумя канониками и тремя рабочими вскрыли полы и разобрали кирпичный свод склепа. Прямо над гробом короля Карла рабочие проделали в своде склепа отверстие диаметром 18 дюймов. Затем в часовне появился принц Уэльский, он опустил шкатулку с останками на крышку гроба. Рабочие заложили отверстие кирпичом и восстановили покрытие пола. Все это было проделано при закрытых дверях.

Хотя обстоятельства смерти Карла были подробно описаны непосредственными свидетелями, есть несколько спорных моментов, о которых историки и другие заинтересованные лица не устают дискутировать из поколения в поколение. Одна из наиболее занимательных проблем — кто же все-таки нанес королю смертельный удар?

Городским палачом в то время был человек по имени Ричард Брэндон. Он жил на Розмари-лейн, в Уайтчепеле. У современников сложилось мнение, что Брэндон отказался принимать участие в казни короля Карла, а потому пришлось искать того, кто согласился бы выполнить миссию палача. Сошлемся на дневники графа Лестера, опубликованные в «Sydney Papers»: «Я своими ушами слышал, что Ричард Брэндон, городской палач, категорически отказался участвовать в казни и заявил, что скорее умрет, чем пойдет на это». Все письменные свидетельства сходятся в одном: что палач и его помощник были так превосходно замаскированы (один в маске, а второй — в маске и с фальшивой бородой), что никто не смог опознать их. Граф Лестер уверяет, что на палачах была морская форма, возможно позаимствованная. Если свидетельство графа соответствует действительности, то крайне маловероятно, что городской палач принимал в экзекуции хоть какое-нибудь участие: согласись он казнить короля, зачем бы ему маскироваться? Все равно все его друзья и соседи по Розмари-лейн знали бы об этом, даже не беря в расчет тот факт, что он наверняка был достаточно легко узнаваемой личностью.

Так же очевидно, что те, у кого во времена правления Карла II была возможность проверить спорные факты, не верили, что это Брэндон обезглавил короля. К тому же неоднократно предпринимались попытки выяснить, кто все-таки скрывался под масками палачей. Подозревали многих. Одним из подозреваемых был Генри Портер, содержавшийся в дублинской тюрьме. Герцог Ормондский и совет Ирландии потребовали, чтобы Портер предстал перед английским судом «как человек, чьей рукой был обезглавлен наш покойный сюзерен, король Карл», но власти проигнорировали это требование. Подозрение также пало на некоего Уильяма Уокера, который погиб в сражении под Шеффилдом в 1700 году. На вопрос, кто же нанес королю смертельный удар, полковник Хэкер, конвоировавший Карла к месту казни, ответил, что не знает, но думает, что палачом был «майор». Полковник пообещал выяснить, так ли это, но нигде нет ни единого упоминания о подобном расследовании. Поэтому личность названного «майора» и по сей день остается загадкой.

Возможно, во времена Республики разные проходимцы просто хвастались спьяну, что это они казнили короля.

Логично предположить, что тайну могла бы раскрыть предсмертная исповедь Брэндона, который заболел и умер через несколько месяцев после казни. Он был похоронен при церкви Святой Марии в Уайтчепеле. Запись в книге регистрации гласит: «Ричард Брэндон. Возможно, обезглавил Карла I». Очень любопытен тот факт, что, кто бы ни был автором этой записи, он явно был знаком со странной исповедью Брэндона и тем не менее ставил под сомнение его участие в казни.

Признание Брэндона заключалось в том, что через час после казни он получил 30 фунтов монетами в полкроны. А также вынул из карманов Карла маникюрный прибор, флакончик с гвоздичным маслом и носовой платок. Один господин из Уайтхолла предложил Брэндону 20 шиллингов за маникюрный прибор, но тот отказался, хотя затем, вернувшись на Розмари-лейн, продал все за 10 шиллингов.

Сразу после кончины Брэндона была издана брошюра, которая сейчас хранится среди других документов Гражданской войны в Британском музее. Ее заголовок: «Предсмертная исповедь Ричарда Брэндона, палача, относительно казни покойного короля Карла I». Согласно упомянутому тексту, Брэндон свидетельствовал, что, «вернувшись домой после казни короля, отдал жене 30 фунтов со словами: «Это самые большие деньги, которые я заработал в жизни, потому что они будут стоить мне жизни»». Эти пророческие слова вскоре полностью подтвердились, потому что с того дня Брэндон очень плохо себя чувствовал. И несмотря на то что Господь покарал его болезнью, а друзья увещевали и призывали к покаянию, он упорствовал в своих пороках и дурных склонностях. И на смертном одре, не слушая ничьих уговоров, палач ругался и изрыгал проклятия, указывал рукой на какие-то невидимые остальным образы, которые стояли у него перед глазами.

«Примерно за три дня до смерти он уже лежал молча, только стонал и тяжко вздыхал, и затем скончался в мучениях».

Очевидно, соседи Брэндона не сомневались, что именно он казнил Карла, так как на похоронах в толпе разгневанных горожан раздавались выкрики: «Закопать его в навозной куче!» Они даже угрожали «разорвать тело на куски». И все же удивительно, что в то время, как жители Уайтчепела были уверены в том, что Брэндон был палачом короля, правительство Карла II, двенадцать лет спустя, предпринимало розыски человека, нанесшего королю смертельный удар.

Вторая интригующая история, связанная с казнью Карла I, о которой также очень много написано, связана с толкованием слова «Помните», которое так торжественно произнес король, обращаясь к епископу Джаксону, когда передавал ему орден Святого Георгия. Что за тайное взаимопонимание было между королем и епископом? Считается, что Джаксона официально спросили об этом после казни, но что он ответил — никто не знает. Тайна так и не раскрыта, если она и существует.

Есть мнение, что слова Карла напоминали о послании к супруге, Генриетте Марии, которая находилась во Франции. Орден Святого Георгия отличался великолепной отделкой: оникс в обрамлении двадцати одного бриллианта. На одной стороне — изображение Святого Георгия и дракона, а на другой — маленький медальон с портретом Генриетты Марии. Возможно, Карл просил епископа Джаксона передать королеве, что только в последний миг своей жизни он расстался с ее портретом.

Согласно другому предположению Карл хотел напомнить епископу, чтобы тот удостоверился, что орден Святого Георгия передан старшему сыну короля, Карлу. Это похоже на правду, поскольку есть мнение, что один и тот же орден изображен на портрете Карла I кисти Ван Дейка (который сейчас можно увидеть в Хэмптон-Корте), а также на портретах Якова II и Старшего Претендента[25] (которые находятся в Национальной портретной галерее). Говорят, этот орден постоянно носил Молодой Претендент, он же Красавец принц Чарли, а после его смерти, возможно, перешел в собственность герцога Веллингтона, и затем, по какой-то прихоти судьбы, вернулся обратно в Виндзор, где предположительно находится по сей день.

Третий вопрос, который не перестает вызывать разногласия и споры (понятия не имею почему), — это поза, в которой умер король Карл. Стоял ли он в тот момент на коленях, положив голову на плаху (которая была не меньше двух футов высотой), или лежал на помосте плашмя? Есть множество доказательств, что верно именно второе предположение.

«Плаха была столь низкой, — пишет Уорбертон в своей «Истории принца Руперта и роялистов», — что королю пришлось лечь на помост ничком. Я лично видел две гравюры того времени, — утверждает хронист, — на которых король изображен именно так».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ГЛАВА ШЕСТАЯ ЧИНЫ И ЗВАНИЯ

Из книги Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века автора Федосюк Юрий Александрович

ГЛАВА ШЕСТАЯ ЧИНЫ И ЗВАНИЯ Государственные служащие Что такое ЧИНОВНИК? До революции так назывался государственный служащий, обладающий чином, то есть определенным, строго установленным званием. Начало этой иерархии полоз Петр I, утвердивший в 1722 году «ТАБЕЛЬ О РАНГАХ»


Глава шестая. Ab ovo

Из книги На кухне моей бабушки: еврейская поваренная книга автора Люкимсон Петр Ефимович


Глава шестая БИОСФЕРА И ТЕХНОСФЕРА

Из книги Шотландские замки. От Эдинбурга до Инвернесса автора Мортон Генри Воллам

Глава шестая БИОСФЕРА И ТЕХНОСФЕРА Биосфера и её основные параметрыКак подчеркивал В. И. Вернадский [1], развитие человеческого мышления и все возрастающее его воздействие на окружающую среду – через порождаемые им технологии – следует рассматривать как природное


Глава шестая Абердин

Из книги Новейшая энциклопедия огородника и садовода автора Кизима Галина Александровна

Глава шестая Абердин Я знакомлю читателя с одной из удивительных тайн Абердина; на рассвете я наблюдаю за прибытием рыболовецкой флотилии, присутствую на шотландской свадьбе и встречаю человека в килте.1Я считаю, что в Абердине находится одно из самых таинственных


Глава шестая. Форумы

Из книги Книга о русской дуэли [с иллюстрациями] автора Востриков Алексей Викторович

Глава шестая. Форумы Говоря по совести, форумы – это худший и наименее привлекательный вариант для начала профессиональной деятельности. Я знаю лишь один весомый аргумент в пользу начала работы на всевозможных форумах веб-мастеров и оптимизаторов. Имя ему – простота


Глава шестая. Человек «не как все»

Из книги Фантастический бестиарий автора Булычев Кир

Глава шестая. Человек «не как все» Некоторые фрилансеры предпочитают оставаться «такими, как все», совершенно не понимая, что именно этого-то как раз делать и не нужно. Причем зачастую попытки «делать, как принято» проводятся так неуклюже, что просто диву даешься.Взять, к


Глава шестая ЗЕРНОВЫЕ КУЛЬТУРЫ

Из книги Иллюстрированная энциклопедия огородника для новичков автора Кизима Галина Александровна

Глава шестая ЗЕРНОВЫЕ КУЛЬТУРЫ


Глава шестая Бретерство

Из книги Умный, стань богатым, или Творческое мышление в бизнесе автора Тернер К

Глава шестая Бретерство Социально-психологическая характеристика бретерства. Представление бретера о дуэли. Бретеры и тайные общества. Отношение власти к бретерству. Эстетизация жестокости ПРИЛОЖЕНИЕ: Бретерские легенды и анекдоты Дуэль стала в свое время модным


Глава шестая Оборотни

Из книги Энциклопедия огородника [Для новичков в понятных рисунках и схемах. Увидел – повтори] автора Кизима Галина Александровна

Глава шестая Оборотни Вера в оборотней — наверно, одно из древнейших заблуждений человечества. Она связана как с попыткой отыскать свое место в мире природы, нащупать связи между человеком и зверем, от которого человек часто зависел, так и с желанием понять тайну смерти


Глава шестая И вся огородная рать

Из книги Хождение в Москву автора Колодный Лев Ефимович

Глава шестая И вся огородная рать Лук-порей Лук-порей не образует репку. Съедобная часть этого лука – плотно скрученная в рулончик нижняя часть листьев. Ее отбеливают, высоко окучивая растения порея. Тогда она особенно вкусная. Обычно порей растят в двулетней культуре


Глава шестая И вся огородная рать

Из книги автора

Глава шестая И вся огородная рать Лук-порей Лук-порей не образует репку. Съедобная часть этого лука – плотно скрученная в рулончик нижняя часть листьев. Ее отбеливают, высоко окучивая растения порея. Тогда она особенно вкусная.Обычно порей растят в двулетней культуре


Глава шестая Варварка

Из книги автора

Глава шестая Варварка Город храмов и палат. – Где спал КасьянГород храмов и палат. Когда меня просят показать Москву, я иду к подножию Варварки, склону крутого холма, одному из семи легендарных. Отсюда вижу сразу оба чудных града: и Кремль и Китай, стены и башни, купола и