ДОНОСЫ И ПЫТКИ

ДОНОСЫ И ПЫТКИ

Чаще всего о государственном преступлении извещали устно — либо непосредственно в Тайной канцелярии, либо вышестоящему начальству.

Объявление «слова и дела» подчас представляло собой весьма экзотическое зрелище: взволнованный человек, часто пьяный, выбегал на людное место и громко кричал: «Караул!» и «Слово и дело!», после чего его хватали и немедленно волокли в присутственное место, все же, видевшие эту впечатляющую сцену, сразу разбегались, чтобы не попасть в свидетели.

Чрезвычайно распространенным было объявление «слова и дела» накануне или во время экзекуции за какое-нибудь мелкое преступление, должностной проступок. Вот типичный случай. Капитан Кексгольмского полка Ватковский приказал выпороть писаря Зашихина, где-то пропьянствовавшего два дня, и «оной Зашихин сказал ему «Не бей меня, я скажу за собою «слово и дело!», а как стали раздевать, он, Зашихин, вырвался у барабанщиков из рук, и, выбежав на крыльцо, закричал за собою: «Слово и дело». Естественно, в подобном случае экзекуция приостановилась и доносчика вели в Тайную канцелярию.

В Тайной канцелярии, «где тихо говорят» (термин, бытовавший в народе), шума не любили — сыск вообще не любит быть в центре общественного внимания. Курьер Колымчев, донесший в 1732 году прямо при дворе Анны на симбирского воеводу князя Вяземского «в непитии здоровья» императрицы, не только не получил награды за донос, но был оштрафован и записан на два месяца в солдаты, так как «о вышепоказанном известном (т. е. ординарном) деле… извещал необычно, якобы о неизвестном деле, вероятно, орал во всеуслышание как об особо опасном преступлении.

Кричать «слово и дело» разрешалось лишь в том случае, если не было возможности донести как должно и где надлежит. Поэтому совсем плохо пришлось типографскому служащему Крылову, который «пришед в Анненгоф и вошед в сад, где соизволяла быть Елизавета и тогда он, Крылов, дерзновенно став на колени, закричал, что знает он, Крылов, государству недоброжелателей и изменников».

Особенностью действия закона об извете было то, что обязанность политического доноса лежала и на всех родственниках изменника. Именно этим и был страшен самовольный выезд за рубеж — дети, жены, родители, братья становились заложниками, их рассматривали как соучастников побега, которые не могли не знать о готовящемся государственном преступлении. Всем им грозила смертная казнь. «Да будет сыщется допряма, что они про измену ведали, и их казнити смертью же, и вотчины, и поместья их, и животы взяты на государя». Как мы узнаем чуть позже, у следователей было много способов «сыскать допряма» о государственной измене.

Петровская эпоха стала новой главой не только в истории политического сыска, которым стали заниматься специальные учреждения, но и законодательных основ искоренения политических преступлений с помощью извета. Можно без преувеличения утверждать, что практика доносов расцвела в петровские время под сильным воздействием государства, активно толкавшего людей к доносительству.

В 1711 году доносительство стало не только обязанностью каждого подданного, но и профессией, за которую платили деньги: был создан институт фискальства. Главная обязанность фискала состояла в том, чтобы «над всеми делами тайно надсматривать и проведывать про неправый суд, також — в зборе казны и протчего», а затем уличать обнаруженного преступника. Успешная деятельность фискала вознаграждалась половиной штрафа, наложенного на преступника. Если фискальский донос оказывался ложным, то доносчик-чиновник выходил сухим из воды — законом предписывалось «отнюдь фискалу в вину не ставить, ниже досадовать».

Создание казенного ведомства по доносам имело большое значение для развития системы доносительства в России — принципы работы фискалитета, освященные авторитетной властью самодержавного государства, служили образцом поведения для тысяч безвестных «героев» — добровольных доносчиков. Петр именно об этом и радел в своих указах.

И хотя доносчикам не гарантировалась тайна их деятельности — они, тем не менее, согласно законодательной традиции, должны были участвовать при «обличении» преступника в сыскном ведомстве. Власти все же стремились по возможности избежать огласки и тем самым сохранить кадры «сексотов». В указе Сената 1711 года отмечалось, что «надлежит, как возможно, доносителей ограждать и не обвинять о них, чтоб тем страхом другим доносителям препятия не учинить…»

Обещания властей не были пустым звуком: издавались постановления о награждении доносчиков, им предоставлялись если уж не чины, то различные льготы при налогообложении, торговых пошлинах и т. д. Принцип доноса всех на всех, невзирая на место, которое занимает доносчик и подозреваемый в государственном преступлении в чиновной или социальной иерархии, подтверждался неоднократно.

Церковь с тех пор утратила свой авторитет, запятнала себя преступлениями против своей, же паствы. Важно отметить, что доносительство морально оправдывалось тем, что в рамках создаваемого Петром «регулярного» полицейского государства допускались все средства, которые имели конечной целью светлое будущее подданных. Известно, что ставшая в петровское время официальной доктрина «общего блага» служила для обоснования любого насилия и нарушения норм христианской морали.

Вот как это выглядело на практике. В 1732 году денщик И. Крутынин донес на монастырского крестьянина Н. Наседкина «в говорении непристойных слов на один», то есть без свидетелей. После допроса и очной ставки Крутынина и Наседкина начальник Тайной канцелярии А. И. Ушаков постановил: «Оной крестьянин против показания оного Крутынина в непристойных словах в роспросе и с ним в очной ставке не винился. Определенно: вышеозначенного денщика Крутынина и вышеописанного крестьянина Никиту Наседкина привесть в застенок и в споре между ими дать им очные ставки и если (Крутынин) станет в вышепоказанных словах на того Наседкина показывать, а Наседкин в тех словах не повинитца, то оного Крутынина (т. е. доносчика), подняв на дыбу, роспросить с пристрастием, подлинно ль Крутынин от оного крестьянина Наседкина те непристойные слова слышал или он, Крутынин о тех словах затеял (…) и ежели оной Крутынин с подъему в том своем показании утвердится, то и означенного крестьянина Никиту Наседкина по тому, ж, подняв на дыбу, роспросить с пристрастием, подлинно ль он, Наседкин, показанных на него от оного Крутынина непристойных слов не говаривал…»

Увлекшись экскурсией по офису Андрея Ивановича, мы, вслед за Крутыниным и Наседкиным, вошли в святая святых Тайной канцелярии — пыточную палату, застенок. Нас тотчас бы выгнали — преступить порог этой комнаты можно было, лишь прослушав и подписав специальный указ, который читался подследственному после расспроса: «и после роспросов вышепомянутому… сказан указ, чтоб они о вышеписанных словах, будучи в Тайной канцелярии под караулом или на свободе, никогда ни с кем разговоров не имели, а ежели они… о тех словах будут с кем иметь разговоры и в том от кого изобличены и за то им… учинена будет смертная казнь». Расписавшись под указом, подследственные поступали в распоряжение пыточной комиссии, в которую входили судьи, секретарь, протоколист-подъячий и самый главный на этой стадии человек — палач, кат, или «заплечных дела мастер» — так называлась эта нелегкая профессия в ведомостях о жалованье.

Как правило, попавший в застенок непытанным оттуда не выходил. Логика следователя состояла в том, чтобы убедиться, будет ли в подследственный «стоять» на прежнем показании или изменит его. Но и в том, и в другом случае пытка была неизбежна, нужно было «кожей» закрепить данные без пытки показания.

Вот как вся процедура пытки дается в специальной записке, составленной для любознательной императрицы Екатерины Второй:

«И когда назначено будет для пыток время, тот кат или палач явиться должен в застенок со своими инструментами, а оные есть: хомут шерстяной, к которому пришита веревка долгая, кнутья и ремень, которым пытанному ноги связывают». «Станком» для палача служила дыба, «состоящая их трех столбов, из которых два вкопаны в землю, а третий — сверху поперек». Далее, «по приходе судей в застенок и по рассуждении в чем подлежавшего к пытке спрашивать надлежит, приводитца тот, котораго пытать и от караульного отдаетца палачу, который долгую веревку перекинет чрез поперечный в дыбе столб и, взяв подлежавшего к пытке руки, назад заворотити, и положа их в хомут, чрез приставленных для того людей (то есть ассистентов) встягивается, дабы пытанной на земле не стоял». Это была самая «гуманная» стадия пытки. Ее называли «виской», или «розыском на виске», то есть допросом с простым поднятием на дыбе. Так, при допросе больного копииста Краснова Ушаков, заботясь о его здоровье, постановил: «Подняв его на виску держать по получасу и потом, чтоб от того подъему не весьма он изнемог, спустить ево с виски и держать, не вынимая рук его из хомута, полчетверти часа, а потом ево на виску, держать, против оного ж и продолжить ему те подъемы, пока можно усмотрить ево, что будет он слаб, а при тех подъемах спрашивать ево, Краснова, накрепко».

Все другие стадии пытки лишь усугубляли мучения: «Потом, — читаем мы дальше в «Обряде, како обвиненный пытается», — (кат) свяжет показанным выше ремнем ноги и привязывает к сделанному нарочно впереди дыбы столбу, и растянувши сим образом, бьет кнутом, где и спрашивается о злодействах и все записывается, что таковой сказывать станет». Кроме того, протоколист подсчитывает количество нанесенных ударов: «приведен к розыску, дано 12 ударов». Число ударов кнутом было неограниченно, известны случаи, когда получали 20–30 ударов. Испытание страшнейшее. Кнут представлял собой длинную полоску жесткой свиной кожи, высушенную и согнутую вдвое. Края кожи оттачивались и становились острыми как бритвы. Удар по спине «с оттягом», был страшен тем, что рвал кожу и мышцы до костей. Размягчавшийся от крови кнут меняли на новый — сухой, и «работа» продолжалась. Опытный кат мог несколькими ударами забить человека насмерть. В застенке Тайной канцелярии этого, конечно, не стремились достигнуть. Цель была другая — продлить муки подследственного. Для того использовался зажженный веник, которым прижигали свежие раны, усугубляя тем самым мучения. Рекомендовалось применять для тех же целей раскаленное железо и соляной сироп.

Двух-трех таких испытаний было достаточно, чтобы человек стал до конца своих дней калекой или умер от заражения крови, ибо лечения между пытками практически не было.

Следователи стремились использовать послепыточную болезнь подследственного, посылая (точнее — подсылая к нему) священника-духовника, которому больной, страшась смерти, казавшейся после таких мучений неизбежной, каялся в грехах. «Отец духовный» приходил всегда с дежурным офицером, который протоколировал исповедь умирающего, и она входила составной частью в дело. Достоверность исповедального допроса считалась наивысшей — следователи полагали, что верующий человек в свой последний час не может лукавить перед Богом.

Поэтому если даже подследственный, вопреки всем ожиданиям, выживал и отказывался под новой пыткой от исповедальных признаний, это не помогало — исповедь считалась самым верным критерием истины. Известен случай, когда доносчик, некто Петров, не изменив своего показания-извета, выдержал три пытки, но, тем не менее, был сослан в Сибирь на том основании, что ответчик по его доносу (Федоров) после второй пытки «будучи в болезни при отце духовном и в очной ставке с ним, Петровым, не винился и потом в той болезни умре…

Особое раздражение следствия вызывали излишне упорствовавшие («запиравшиеся») в своих показаниях или клиенты, которые, не выдержав ужасов пытки, часто меняли свои показания и тем самым навлекали не себя еще большее подозрение. Этих несчастных (как впрочем, и других тоже) могли подвергнуть иным, более изощренным пыткам. В «Обряде» приводится три таких пытки: «1-я: тиски, сделанные из железа, в трех полосах с винтами, в которые кладутся злодея персты сверху большия два из рук, а внизу — ножные два, и свинчиваются от палача до тех пор, пока или повиниться, или не можно будет жать перстов и винт не будет действовать; 2-я: наложа на голову веревку и просунув кляп, и вертят так, что оной изумленным бывает, потом простригают на голове волосы до тела и на то место льют холодную воду только почти по капле, отчего также в изумление приходит; 3-я: при пытке во время запирательства и для изыскания истины пытанному, когда висит на дыбе, кладут между ног на ремень, которым они связаны, бревно, и на оное начал становится затем, чтобы на виске потянуть ево, дабы более истязание чувствовал. Есть ли же и по тому истины показывать не будет, снимая пытанного з дыбы, правят руки, а потом опять на дыбе таким же образом поднимают для того, что чрез то боли бывает больше».

От различных пыток в русский язык попало немало слов и выражений: «узнать всю подноготную» — то есть вырвать признание, запуская под ногти жертвы деревянные спицы или раскаленные гвозди, «согнуть в три погибели», «в утку свернуть» — то есть притягивать голову к ногам с помощью веревки, в которую была вставлена палка.

Известны случаи, когда доносчик сам требовал пытки как подтверждения истинности своего доноса. Это называлось — «разделаться кровью в своем извете». В этом случае изветчик должен был наверняка быть уверенным в том, что он выдержит пытку и не изменит первоначального показания-извета и тем самым «сменяется кожей на кожу», то есть подведет под пытку уже ответчика, который мучений не выдержит. И действительно — так бывало часто, хотя и не всегда. Розыскная практика предусматривала и такой вариант развития событий: после ответчика, выдержавшего пытку и продолжавшего настаивать на своем первоначальном показании, вновь наступала очередь изветчика, которого во второй раз поднимали на дыбу и т. д. По традиции каждый должен был «очиститься» тремя пытками при обязательном условии сохранения верности первоначальным показаниям. Если же одна из сторон в ходе пытки меняла показания, то состав новых показаний проверялся пыткой также трижды. В итоге, количество пыток было неограниченное, но редко кто выдерживал более 4–5 розысков с пыткой в застенке.

Документы отражают просто уникальные случаи «очистительной» пытки. Так, в петровское время — в 1718 году — в застенке пытали подьячего Григория Семенова, который обвинялся в убийстве человека, но упорно отказывался признать вину. За два месяца он трижды был бит кнутом, причем поражает количество ударов (в других делах такого не встречается): 28 января — 55, 12 февраля — 60 (!) и 1 марта — 50 ударов, и к тому же еще он был «жжен огнем». В итоге, 16 марта был вынесен оправдательный приговор: «Подьячего Григория Семенова освободить на добрую росписку для того, что он в переменных речах с трех пыток и с огня в убийстве Федора Протопопова с себя сговорил» (то есть оправдался).

Правило трех пыток как меры достоверности действовало часто, но не всегда. Так, целый год тянулось следствие по делу двух торговок: Татьяны Николаевой и Акулины Ивановой. Первая донесла на вторую в произведении «непристойных слов» об императрице. Протокол 25 июля 1732 года фиксирует: «Жонка Татьяна с помянутой Акулиной в очных ставках и с трех розысков показала, что подлинно она, Татьяна, показанные ею непристойные слова от помянутой Акулины слышала, а оная Акулина с тою Татьяной в очных ставках и с трех розысков в показанных от оной Татьяны непристойных словах не винилась». Женщин было приказано пытать дальше. Такое упорство следствия по пустячному делу для того времени делу двух болтливых торговок было, вероятно, связано с особым интересом, который проявила к этому делу «сама» — Анна Ивановна — желавшая узнать, откуда идут компрометирующие ее слухи. И хотя было ясно, что они шли оттуда, откуда чаще всего и идут слухи, — с базара, но пытки продолжались: Татьяна была пытана пять, а Акулина — четыре раза, но обе, тем не менее, стояли на своих показаниях. В августе 1732 года дело было решено прекратить. Татьяна была наказана кнутом и сослана в Сибирь, судьба Акулины не была решена вплоть до 5 марта 1736 года, когда о ней, больной калеке, прошедшей четыре пытки, позаботился сам Бог.

Следует удивляться мужеству женщин, вынесших такое количество пыток, нужно было иметь могучее здоровье и несокрушимый дух, чтобы выдержать хотя бы одну пытку в застенке и даже так называемый «роспрос у дыбы по подъему».

Примечательно, что после каждого допроса под протоколом должны были расписаться не только следователи, но и сам подследственный, только что снятый с дыбы. Если он был не в состоянии это сделать, факт неподписания также фиксировался в протоколе (что было в деле Артемия Волынского, которому на дыбе сломали правую руку). Удивительно то, что в показаниях пытуемого могло не быть ни одного слова правды, но подпись должна была стоять подлинная. Совершенно так же было и в застенках НКВД — МГБ. Казалось бы, ничего нет проще — расписаться за подследственного или вообще отменить эту процедуру. Но людей пытками вынуждали удостоверить своим автографом чудовищную ложь на себя. И получалось так, что человека пытали не для того, чтобы узнать компрометирующие факты, а чтобы под придуманной следствием версией он расписался — нужна была подпись под признанием, а не само признание.

Пытка была апогеем следствия. С ее помощью не только уточнялись первоначальные показания и добывались новые. С помощью пытки следователи стремились «вытянуть» всю цепочку преступной информации, чтобы дойти, так сказать, до «автора анекдота». «И ежели, — читаем мы в протоколе допросов только что упомянутой выше Акулины Ивановой, — помянутая вдова Акулина покажет, что она те непристойные слова говорила слыша от других кого, то и тех велеть сыскать же в самой скорости и роспрашивать и давать с тою женкою Акулиною очные ставки и буде… учнут запиратца, то, как оной жонкою Акулиною, так и теми людьми… велеть розыскать в немедленном времени».

Следователи были убеждены, что за случайно вырвавшееся фразой кроется преступное намерение человека или группы людей, что «спроста» такие слова не говорят.

Идея заговора, «скопа» постоянно висела практически над каждым делом, которое велось в Тайной канцелярии, и для следователей было большой удачей обнаружить заговор или попытаться «организовать» его с помощью добытых под пыткой показаний. И здесь была даже не столько корыстная мечта отличиться, сколько распространенное представление о том, что государственное преступление не может быть без сообщников или людей, знающих о готовящемся преступлении. Обязанностью следователей было как раз выявить весь круг преступников, связанных с истязуемым.

В 1734 году в императорском указе Ушакову, расследовавшему дело смоленского губернатора князя А. А. Черкасского, говорилось: «Оное дело подробно изследовать, которым надлежит, несмотря и не щадя никого, розыскивать, дабы всех причастников того злоумышления и изменческого дела сыскать и до самого кореня достигнуть». В этом указе, как и в самом деле Черкасского, который, как потом выяснилось «вымышлял сам собою один», отчетливо видно желание властей раздуть заговор, связать воедино людей в преступном сообществе злоумышленников и изменников. По тому же сценарию развивалось в 1739–1740 гг. расследование «заговоров» Долгоруких и Артемия Волынского.

Презумпции невиновности, естественно, не существовало. В конечном счете человек говорил то, что от него требовали следователи, и только немыслимое мужество — выдержать три страшные пытки и не сойти с первоначальных показаний — могло спасти человека. Но это было крайне редко.

(Е. Анисимов. «Должен, где надлежит, донести», или в гостях у Андрея Ивановича // Звезда. — 1992. — № 5–6.)