ЧЕЛОВЕК-САТАНА

ЧЕЛОВЕК-САТАНА

Это дело было в 1870 году.

Ранним утром 25 ноября городовой Анцев, обходя Семеновский плац, нашел посреди плаца труп неизвестного мужчины, лежавший на снегу вниз лицом. Руки несчастного были вытянуты вдоль туловища. Городовой немедленно сообщил в квартал о страшной находке. При осмотре трупа врачом и местною полицией было обнаружено, что на шее покойного находится так называемая «мертвая петля», туго затянутая.

Эта петля была сделана из крепкой бечевки. В кармане была найдена колода засаленных карт и несколько иголок. При более тщательном осмотре трупа на среднем пальце правой руки покойного были обнаружены уколы, по-видимому, от иголки.

На основании этих данных заключили, что удушение принадлежит к цеху портных или обойщиков. Однако это предположение не подтвердилось, оказалось ошибочным: вызванные полицией портные и обойщики со всего Петрограда не признали покойного за знакомую личность.

Дело усложнялось, являясь поистине крайне загадочным и запутанным. Не было ни малейшего следа к выяснению не только личности убийцы, но и убитого. Кто он? Как попал он на Семеновский плац? Почему у него в кармане карты и иголки? Кто убийца? Кругом, по снегу, были следы, но ведь плац — место, по которому проходят многие. В таком виде дело поступило ко мне, в сыскную полицию.

Я прежде всего призвал к себе агента и отдал ему такой приказ:

— Вы переоденетесь в соответствующий костюм, то есть как можно более рваным, и отправитесь в самые темные и грязные притоны, где ютятся темные личности, вся столичная рвань и мазура. Особенно не забывайте домов терпимости и ночлежек. И в том, и в другом местах мазурики любят «распоясываться» и, под влиянием алкоголя и разврата, рисуются своими подвигами, выбалтывая свои похождения. Внимательно всматривайтесь, а главное, вслушивайтесь. Я твердо верю, что только этим путем мы найдем ключи к разгадке таинственного преступления на Семеновском плацу.

Такие же инструкции я преподал и другим агентам сыскной полиции. Всюду, где собирались подонки столичного пролетариата, находились представители сыскной полиции.

И вот в то время, когда сыскное следствие было в полном ходу, случилось второе, однородное преступление. 12 декабря на Преображенском плацу был обнаружен труп новой жертвы с «мертвой петлей». Тот же узел из крепкой бечевки на шее, те же судорожно вытянутые вдоль туловища руки, то же страдальческое выражение лица.

Я с особым старанием приналег на дело о «мертвой петле». Вера в мой план начинала мало-помалу подкрепляться. Один из агентов мне донес, что, находясь в одном из притонов, особенно охотно посещаемых петроградскими мазуриками, он уловил слух, что какой-то Захарка рассказывает своим приятелям, будто он вместе с каким-то Ефремкой задушил и ограбил на Семеновском плацу человека.

Это была первая путеводная нить к таинственному клубку. Ухватившись за нее, я отдал вторичный приказ о розысках неведомого Захарки и неведомого Ефремки.

В ночь на 14 декабря один из наших агентов находился в грязном трактире «Пекин» на Моховой улице. Этот трактир пользовался недоброй репутацией.

Сидя за одним из столов в «Пекине», агент обратил внимание на сидящего за соседним столом субъекта. Это был парень лет тридцати, невысокого роста, плечистый, коренастый, обладающий, по-видимому, большой физической силой. В его полупьяных, небольших серых глазках светились хитрость и нахальство. Что-то бесконечно разудалое, развратно-отталкивающее легло на все его круглое лицо.

Он пил водку жадно, отвратительно, громко причмокивая, облизываясь, точно зверь, лижущий живую кровь.

Агент не сводил с него глаз. И, вдруг до его слуха донеслись слова этого парня, обращенные к упитанному буфетчику:

— А ты, мил человек, веревочку напрасно на пол бросаешь!..

— Аль тебе нужна зачем? — сонно ответил буфетчик.

— А может и мне нужна. Ха, ха, ха! — залился скверным хохотом парень. — Бечевочка, слышь, вещь пользительная... мало ли на что требуется. Из бечевочки можно петельку сделать.

И он, как-то плотоядно оскаливая хищные, белые зубы, громко затянул песенку:

Эх, бечевка, эх, бечевочка,

Петелька моя!

Ты люби, люби ворочка,

Паренька — меня.

Агент мне рассказал, что лишь только он услышал эту песню, он немедленно бросился из «Пекина», позвал полицию и, войдя снова в грязный трактир, направился к парню и арестовал его.

В первый момент парень этот, Ефремка, оказавшийся крестьянином Ефремом Егоровым, страшно изменился в лице, по-видимому, сильно струхнул. Но, по доставлении его в сыскную полицию, он оправился от испуга и совершенно развязно, почти нагло отрицал свое знакомство с Захаркай, равно, как и соучастие в убийствах. «Знать не знаю, ведать не ведаю», — повторял он на все задаваемые ему вопросы...

Нам повозиться с ним пришлось немало. Как его ни сбивали наши опытные в допросах агенты, он стоял на своем. Было очевидно, что мы имеем дело с опытным и ловким злодеем.

Сыскная полиция поняла, что такого молодца можно смутить только представлением ему явных, неоспоримых улик его отвратительного преступления.

Поэтому все усилия были употреблены к розыску таинственного Захарки.

Некоторое время все эти розыски были совершенно безрезультатны.

Были обслежены все ночлежки, все питейные места, все тайные и явные приюты разврата, но Захарки найти не удавалось.

Совершенно случайно одному из агентов удалось услышать от одного из посетителей трактира, что «будто какой-то Захарка заболел».

Немедленно бросились по всем больницам. Были пересмотрены все приемные книги, и, к счастью, в Петропавловской больнице нашли лицо, значащееся крестьянином Новгородской губернии Захаром Борисовым.

Теперь в руках сыскной полиции находился субъект, известный в воровской братии под кличками «Захарки», «Никитки», «Бориски». Арест его произошел в самой больнице.

Он вошел в контору больницы, вызванный для допроса, в халате, бледный, трясущийся.

— Это ты убил человека на Семеновском плацу? — сразу огорошили его.

Он совсем растерялся и еле-еле ответил:

— Что вы... помилуйте... и не думал никого убивать.

— Ты лжешь. Твой приятель Ефремка все нам рассказал, выдал тебя. Сознавайся лучше откровенно.

— Ефремка?! — вырвалось из его побелевших уст. — Подлец... что ж, теперь, видно, и впрямь попался.

И он показал следующее:

— Вечером 24 ноября сидел я в доме терпимости в Свечном переулке. Должно, часов в 11 пришел приятель мой, Ефрем Егоров, а с ним какой-то высокий молодой человек, одетый в синюю поддевку. Его Ефремка братом своим Иваном называл. Иван был пьян. Ефрем-ка с Иваном сели за столик и пива потребовали. Подсел и я к ним, и стали мы разговаривать. Стал я Ефремке Егорову плакаться на судьбу мою, что, дескать, работы лишился, околачиваюсь без дела, никакого пристанища не имею. А он, Ефремка, хитро улыбается и говорит мне: «Эх, дурак ты и есть, разве статочное дело, чтобы в Питере, в первеющей столице, да делов не сыскать?» — «А где, — говорю ему, — делов этих сыщешь? Тоже нашего брата немало тут шляется, всем работы не очень-то хватает». — «Иди, — говорит Ефремка, — со мною, у меня и переночуешь, а после я тебя на место поставлю».

Далее Захар Борисов рассказал, что во время питья пива Егоров вынул «цигарку», размельчил ее и незаметно высыпал табак в стакан Ивана. Иван, не увидев этой делки, выпил эту отвратительную, ядовитую смесь пива с табаком. В этом веселом заведении Иван показывал новенький плакатный паспорт и хвастался собутыльникам купленными им рубахой и шароварами. «У меня, слышь, деньги есть», — говорил совсем очумевший от «смеси» горемычный Иван.

— Из заведения мы вышли, — рассказывал дальше Захар Борисов, — около трех часов ночи. Мороз дюже лютый стоял. Ночь была темная. Ивана совсем развезло. Он еле ноги передвигал, так что мы его поддерживали. Пройдя разными переулками, вышли мы на Семеновский плац. Глухо там, даже страшно. Ни одного прохожего. Только ветер гудит. Жутность меня взяла. Я и говорю Егорову: «Нешто нам по плацу идти?» — «Иди, — говорит Ефрем, — куда ведут». Пришли на плац. Как только дошли мы до средины его, смотрю, Ефрем вдруг вытаскивает из кармана бечевку. Выхватил ее, быстро, ловко сделал петлю да как накинет ее на шею Ивану! Покачнулся Иван, руками-?? все время за веревку хватается, а сам хрипит, таково-то страшно хрипит. Обалдел со страху я. Вижу — душит смертельно Ефрем Ивана. «Руки его держигчерт? — закричал на меня Ефрем. — Не пускай, чтобы он петлю оттягивал, дьявол!»

Бросился я тут бежать. Такой страх напал на меня, что чувствую, вот-вот сердце из груди выпрыгнет. Господи думаю, что он с ним делает? Убивает! Бегу, да вдруг оглянулся. Смотрю, а Ефрем-то Ивана оставил, за мной гонится. Шибко он меня догонял. Догнал, ударил меня, повалил, выхватил из кармана своего нож, приставил его к горлу моему и сам аж трясется весь от злости. «Ты что же, — говорит, — бежать от меня задумал?! Стой, шалишь! Вот те сказ! Ты мне помоги его докончить, или я, — говорит, — убью тебя... как барана зарежу!» Что ж мне делать-то было? Тоже всякому своя жизнь дорога. Согласился я. Побежали мы к Ивану, а он глядим, встал, шагов двадцать должно уже сделал. Накинулся тут Ефрем на Ивана, как зверь подмял его под себя и опять душить петлей стал. А я руки Ивана держал, чтоб он их к шее своей не тянул. Извиваться начал Иван. Ногами все снег роет, руки изгибает, хрипит, посинел весь, глаза вылезать стали... Скоро затих, бедняга. Вытянулся. Готов, значит.

Когда Захар Борисов это рассказывал, мы, привыкшие уже к разным «исповедям», не могли подавить в себе чувства леденящего ужаса.

Далее — по словам Захара Борисова — дело происходило так. Они оба сняли с убитого поддевку, вытащили паспорт и кошелек, причем все эти вещи взял Егоров, надев на голову и шапку удушенного. Отсюда они пошли в Знаменский трактир, где пили чай, и улеглись cnatb на стульях. Когда в 6 часов утра Борисов проснулся, Егорова уже не оказалось.

Теперь явные и неоспоримые улики были налицо. Сыскная полиция принялась за Егорова, стараясь добиться его признания в совершении им двух однородных убийств. Но, несмотря на все эти улики, несмотря даже на то, что на нем оказалась рубашка убитого Ивана, преступник упорно молчал.

Во врёйш предварительного следствия было обнаружено еще одно преступление, совершенное этим закоренелым злодеем. Оказалось, что Егоров вместе с каким-то Алешкой ограбили на Семеновском же плацу часовщика. Разысканный «Алешка», оказавшийся крестьянином Алексеем Калининым, рассказал следующее. Как-то он встретился с Егоровым в «веселом доме», разговорился с ним, поведав ему о своем безвыходном положении. Великодушный Егоров предложил ему идти вместе «торговать», что на воровском жаргоне означает «воровать». В 12 часов ночи они встретились в Щербаковском переулке с неизвестным человеком, прилично одетым, пригласили его «разделить компанию», завели его на Семеновский плац, где на той же фатальной середине Егоров бросился на жертву со своей знаменитой «мертвой петлей», поспешным, быстрым движением накинув ее на шею часовщика. Однако на этот раз Егоров пожелал свеликодушничать, предложив растерявшемуся до смерти перепуганному человеку, вопрос:

— Кошелек или жизнь?

Тот беспрекословно отдал душителю пальто. Егоров, затянув бечевку на шее часовщика, оставил его на плацу. За «содействие» Егоров Калинину дал два рубля. Ограбленный, хотя и не заявлял о происшествии с ним, был, однако, разыскан сыскной полицией и при очной ставке признал в Егорове душителя.

Когда в день суда его вели в окружной суд, разыгралась следующая возмутительная сцена. Увидев арестанта, с жаром молящегося Богу, Егоров цинично расхохотался и сказал ему:

— Дурак! Лоб-то хоть пожалей: кому и чему ты кланяешься? Твой Бог не придет к тебе на выручку, не спасет тебя...

Егоров был осужден, и вместе с этим кончилось дело о «мертвой петле» человека-сатаны, наведшего панический страх на петроградцев.

(И. Д. Путилин. Среди грабителей и убийц. — Ростов-на-Дону, 1992)