Великая камея Франции

Великая камея Франции

Так и лежала в укромном ящике комода величественная «картина из камня». Давно уже отошли в мир иной и кардинал Ришелье, и король Людовик XIII. На троне вот уже которое десятилетие пребывал великий Людовик XIV, сделавший Францию не только самой мощной державой Европы, но и законодательницей моды, манер, искусства. Однако «король-солнце» неуклонно старился, хотя и упорно отказывался в этом признаваться.

…В то хмурое осеннее утро он явно хандрил. За завтраком откушал мало, не принял ни одного министра. В припадке меланхолии обругал свои роскошные покои в Версальском дворце: «Сколько можно любоваться на одно и то же? Неужели нет ничего новенького?» Вот тут кто-то из приближенных и подал королю огромную камею: «Сир, это античное сокровище нашлось в старинной мебели!»

Король оглядел ониксовую камею, но в восторг не пришел: «Какая-то она не царственная — черно-белая, и эти противные багровые пятна… Конечно, она, наверно, весьма ценная, но мне не нравится. Отдайте ее дофину Людовику. У него как раз скоро день рождения».

Приказано — выполнено. Сын Людовика XIV получил камею в подарок. Но через полгода, в апреле 1711-го, он скоропостижно умер. Наследником престола был объявлен его старший сын — герцог Бургундский, которому вместе с прочими регалиями дофина передали и черно-белую камею. Но не прошло и года, как и он скоропостижно скончался. Бедный Людовик XIV объявлял все новых своих наследников, но его дети и внуки не задерживались на этом свете. Наконец очередь дошла до двухлетнего правнука короля — герцога Анжуйского, коронованного в 1715 году под именем Людовика XV Ему, конечно, никаких регалий передавать не стали. А его опекун, блестящий и расточительный регент герцог Орлеанский, ценил только золотые луидоры. Так что камею он запер в ящике одного из своих комодов, а потом и ключ от него потерял.

Долгое время о большой античной камее никто не вспоминал. Наверно, о ней и вовсе все позабыли, если бы не страсть нового короля Людовика XVI к старинной мебели. Король даже завел у себя во дворце специальную мастерскую, где собственноручно реставрировал антиквариат. Особенно же любил он вскрывать и чинить старые замки.

Так что когда ему на глаза попался пыльный комод столетней давности, он не стал его ломать, а тщательно подобрал ключи. Наконец старинный замок глухо щелкнул и открылся. Там среди бумаг лежала огромная камея.

Людовик пришел в восторг, показал находку своей жене Марии-Антуанетте и более с камеей не расставался. Однако счастья королевской семье она не принесла — дальнейшая трагическая судьба этой венценосной четы известна всему миру.

Вскоре после революции 1789 года драгоценности французской короны (в том числе и камея Тиберия) были выставлены на всеобщее обозрение в Париже как Народное достояние. И народ довольно быстро почти все разворовал. Однако камея малограмотных воров не заинтересовала. Ее передали на хранение во вновь организованный специальный Кабинет медалей, в чьей витрине она и осела. Но видно, «черному чудовищу» там было скучно.

…Гражданин Шарлье и до революции слыл странным. Заниматься извозом, как его отец, не захотел, мечтал об учебе, но в семье не было денег. Мальчишка начал кашлять — то ли от тоски, то ли от недоедания. Родители махнули на него рукой — чего беспокоиться, все равно не жилец. Парень сбежал из дома и начал самостоятельную жизнь. Но и шайка воров, к которой он прибился, смотрела на него как на дурачка. А как иначе? Ведь он все добытые деньги тратил то на покупку книг или печатных картинок, а то и вовсе на билеты в общедоступные музеи и на выставки. Ну а уж когда революционные власти объявили свободный «осмотр бывших королевских сокровищ и ценностей, награбленных у французского народа», хилый Шарлье просто расцвел, распрямился, прикупил одежонку поприличней и все дни пропадал на «осмотрах». Золотые вазы и столовое серебро его не вдохновили. Но своеобразная красота ониксовой камеи поразила в самое сердце. Изо дня в день он бродил вокруг стенда, на котором она была прикреплена, и строил планы ее похищения. То думал взорвать стену, то прикидывал, не пробить ли водоотвод, который проходил рядом. Ведь и от взрыва, и от потока воды начнется паника, при которой можно незаметно похитить прекрасную камею. Но что, если при этом пострадает и само бесценное сокровище?

Словом, от всех экстремальных планов Шарлье отказался, решив прибегнуть к испытанному способу — украсть. И вот, добыв форму национального гвардейца (чтобы действовать, не вызывая подозрений), он ночью проник в Кабинет медалей, где и вынул камею из застекленной витрины. Но тут ему в голову пришла весьма здравая мысль — вокруг же полно украшений из золота и серебра, не прихватить ли и их?

Так что домой гражданин Шарлье явился нагруженный «экспроприированным» имуществом. А чтобы никто его не заподозрил, уже ранним утром поспешил в Кабинет медалей. Сочувствовал служителям, не уберегшим «народное добро», громко клеймил воров-негодяев. Его возмущенный монолог даже попал на страницы парижских газет. Для отвода глаз гражданин Шарлье еще два месяца ходил в Кабинет медалей. И никому не приходило в голову, что, едва вернувшись в свою каморку, он тщательно запирал двери и вынимал ЕЕ — свою возлюбленную камею.

Однако время шло. Гражданин Шарлье больше не воровал, боясь попасть в полицию, а жить надо было. Он нашел покупателей на украшения. Их, правда, пришлось спрессовать в обычные слитки, но Шарлье об этом не жалел. Полгода он жил, ни в чем не нуждаясь, но однажды на пороге его дома объявился рыжий Верзила, главарь его бывшей шайки. «Кажется, ты подработал на стороне, — заявил он, сплевывая прямо на только что помытый Шарлье пол. — Лично я не против, но половину добычи гони в общак, а то плохо будет!»

Верзила ушел, а Шарлье еще долго пытался успокоить свое бедное сердце. Денег у него уже не было, и выход намечался только один — расстаться с камеей. Она же стоит баснословную сумму. Но продать ее надо не во Франции. Только где? И вот, пораздумав, Шарлье решил ехать в столицу ювелиров — Амстердам.

Несколько недель он предлагал свое сокровище ювелирам и коллекционерам. По городу поползли слухи. И под видом покупателя к Шарлье явился сам французский посланник. Итог был прост — вор отправился в тюрьму, а камея домой — в парижский Кабинет медалей. Там она и находилась, пока не попалась на глаза первому консулу Франции — Наполеону Бонапарту.

Наполеон жаждал неограниченной власти и потому обожал все истинно королевское. Узнав, что черно-белая камея долгое время считалась в королевской семье символом будущей власти, тут же затребовал ее себе. Увиденное сокровище поразило его. В порыве восторга Бонапарт окрестил его «Великой камеей Франции», приказал вставить в большую золотую оправу стиля ампир. А при своей коронации повелел положить камею рядом с другими монаршими регалиями: Наполеону, мечтавшему о покорении мира, льстило, что на камне изображен всесильный римский император, у ног которого уже лежал завоеванный мир.

Что было дальше, знают все. Покорения мира не случилось, зато последовал крах империи и последующая ссылка Наполеона на остров Святой Елены. Великая же камея Франции стала разменной монетой в расчетах с победителями. Ее вместе с другой уникальной геммой, которую называли камеей Гонзага, предложили в качестве «сердечного дара» русскому императору Александру I. Но император не принял дара. Он предпочел взять другую камею, так называемую камею Гонзага. И был по-своему прав: Великая камея Франции должна остаться в стране, где она получила столь громкое имя.

Однако Великая камея Франции не утратила интереса к далекой России. После Октябрьской революции союзники по Антанте неоднократно обсуждали вопрос о том, где найти средства для помощи Белому движению. И нашлись-таки умники, предложившие выручить их, в том числе за счет продажи за океан Великой камеи Франции. Правда, Белое движение вскоре было разгромлено, и надобность в продаже отпала. Однако на исходе XX века в Кабинет медалей вновь поступило предложение о продаже камеи. На этот раз уже из самой России, от одного из новоиспеченных миллиардеров, пожелавшего не разглашать свое имя. Но и эта сделка не состоялась. Возможно, не сошлись в цене. Хотя, скорее всего, французы благоразумно решили не трогать свою Великую камею: лежит она спокойно на привычном месте — и пусть себе лежит. Так надежнее.