Рассказ

Рассказ

Фауст:

Ты верен весь одной струне

И не задет другим недугом,

Но две души живут во мне,

И обе не в ладах друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка

И жадно льнет к земле всецело,

Другая вся за облака

Так и рванулась бы из тела.

О, если бы не в царстве грез,

А в самом дело вихрь небесный

Меня куда-нибудь унес

В мир новой жизни неизвестной!

Иоганн Вольфганг Гёте, «Фауст»

в переводе Бориса Пастернака

Вот мы наконец добрались и до рассказа. Это малая прозаическая форма восходит к фольклорным жанрам — сказке и притче. У нее небольшой объем и число действующих лиц, и обычно одна сюжетная линия. Основоположник жанра Джеффри Чосер, автор «Кентерберийских рассказов», выпустил книжку, подобную «Декамерону» Боккаччо. Однако если последний представил мир глазами семи дам и трех мужчин одного сословия, то Чосер дал нам его глазами 29 разнополых пилигримов из всех слоев общества — священник и мещанка, нищий и рыцарь, оксфордский клерк и пьяный мельник, и т. д.

Рассказы их перемежаются заметками о различных встречах в путешествии и весьма эмоциональным общением, так что мы видим все характеры как на ладони. И хотя они списаны как бы с натуры, это не очерки, а художественные образы. Это и не новеллы, ибо не остротой и парадоксальностью они берут читателя, а как раз именно выходом за пределы узко увиденного парадокса, углублением в характер и многозначностью персонажей и сюжетов, которые они порождают. И в том, что «Кентерберийские рассказы» остались незаконченными, есть особая прелесть, ибо история о путешествии паломников обращена в вечность, к которой они идут, поэтому окончиться она по сути не может. Но она может прерваться на каком-то рассказе, оставляя открытый финал и возможность дописать продолжение… следующим рассказом.

Рассказ развивается из новеллы, когда писателям надоедает ограничиваться острыми и «замкнутыми» сюжетами и характерами и он начинает искать сюжет более «разомкнутый» и разветвленный, и одновременно — интересоваться многозначностью характеров героев и достаточно широким контекстом их жизни. Тогда история перестает влезать в новеллу и получается рассказ. Он может быть реалистический или философский, как у Толстого, а может уклониться в сторону магического реализма, размывающего границы между реальностью и фантастикой, доводящего обычную на вид историю до полного абсурда или сюрреализма, как это делал Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки».

Рассказы часто создаются серией, объединенной темой, например, война или путевые записки, типом героев или адресатов — например, женские истории, либо фигурой рассказчика, как у Гоголя в «Вечерах», где настоящий автор прячется то за пасечника Рудого Панька, то дьяка диканьской церкви Фому Григорьевича. Оба они помогают автору сплавлять быль и небыль так славно, что Пушкин, прочтя эти истории, немедленно написал гоголевскому издателю: «Сейчас прочел Вечера близ Диканьки. Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия!»

Мы еще поговорим в главе 10, ближе к концу этой книги, как важен автору хороший первый читатель, тем более, если он еще и хороший, а тем более известный писатель, неплохой публицист, вхожий в редакции литературных журналов, и отличный собеседник, способный и тему подсказать для очередных «Мертвых душ», — и велеть их писать непременно, похвалив талант и расправив автору крылья.

Сейчас я хочу обратить ваше внимание на другое. В новелле важно, что и как написано, но в ней «как» (язык, образность) работает на «что» — остроту сюжета, парадоксальность идеи, неожиданность развязки. Если наоборот — новелла становится поэзией. А в рассказе больше «что» (сюжет) работает на «как» (общий образ вещи), поэтому Пушкин пишет не о том, чем парадоксален гоголевский сюжет, и не то, чем удивила его развязка, а какую веселую и интересную жизнь подарил ему рассказчик.

В XX веке фантасмагория советской жизни дала новый виток жанру магического рассказа, который по-своему развивали задумчивые символисты, включая Андрея Белого, футуристы-хулиганы вокруг Крученых, Бурлюка и Маяковского, а позднее — обэриуты и прочие любители умной клоунады, включая Хармса и Введенского. В более поздние годы к ним присоединились сказочники всех сортов, от Андрея Битова и Людмилы Петрушевской до Михаила Жванецкого и авторов народных анекдотов.

Для многих талантливых писателей магический рассказ в советское время был рабочим творческим принципом, а миниатюра — привычным способом самовыражения.

Этой форме отдали дань не только прозаики и эстрадные авторы, но и поэты, включая Генриха Сапгира с его сборником малой прозы «Летящий и спящий», а также драматурги — возьмите хоть Нину Садур. На грани рассказа и новеллы балансировали и писатели-художники — как Валерия Нарбикова, сказавшая, что «вкус состоит из некоторой дистанции и рождается, когда ты воспринимаешь себя с некоторой относительностью», и музыканты-писатели — как Андрей Макаревич, написавший автобиографическую философскую книжку «В начале был звук» про калькулятор гармонии и причины, из-за которых человечество «глохнет». Глохнет, ибо каждая следующая технология воспроизведения звука все активней отрезает от него обертоны, оставляя простую основную линию и лишая нас полутонов.

Понятно, что в целях обеспечения читателю «полного звучания» авторской мысли, написание рассказов зачастую приводит к циклизации и составлению сборников. Однако еще Михаил Бахтин заметил: «Циклы можно создавать, но вообще каждая вещь сама по себе довлеет — она сама по себе ценна». Чем? Эдгар Аллан По правильно сказал, что рассказ — это то, что можно прочесть в один присест. Это значит, что рассказ ценен тем, что, будучи «куском из большой жизни», может быть прочтен «на одном дыхании». А это очень важно в наше быстрое время, когда читательское внимание легко отвлечь телевизором, Интернетом и другими важными делами и профессиональными развлечениями. Рассказ — произведение простое по форме, его цель — произвести единое и сильное впечатление, поэтому автор должен овладеть вниманием читателя в экспозиции и, не давая ослабнуть интересу, нагнетать впечатления до самой кульминации. Человеческому вниманию есть предел, поэтому и действие рассказа должно разгореться и угаснуть, прежде чем читатель отвлечется или устанет.

Но это простое по форме произведение может иметь потрясающую силу, а древний жанр рассказа находится в постоянном развитии. Отличное подтверждение этому дала, например, Вирджиния Вульф в своей статье о современной художественной прозе. И, что особенно приятно, сделала это «на русском материале». Итак, «проблема для писателя как в настоящем, так, мы полагаем, и в прошлом — изобретение способа остаться свободным, чтобы записать то, что будет выбрано им из жизни. Он должен иметь мужество сказать, что его интересует не «это», а «то», и только «то» может лечь в основу его произведения. Для модернистов представляет особый интерес «то», расположенное в подсознании, в труднодоступных глубинах психологии. Акцент сразу же перемещается на «то», чего прежде совсем не замечали, становится необходимым другой рисунок; нам его трудно схватить, нашим предшественникам он был вовсе недоступен.

Никто другой, как современник, никто, может быть, кроме русского, не почувствовал бы интереса к ситуации, которую Чехов сделал основой своего рассказа «Гусев». Несколько больных солдат лежат на корабле, увозящем их в Россию. Нам даются обрывки их разговоров и мыслей, один из них умирает, его уносят, некоторое время разговор продолжается, затем умирает сам Гусев, и его, как «морковь или редьку», выбрасывают за борт. Акцент падает на такие неожиданные места, что порой кажется, что его вообще нет, а потом, когда глаза привыкают к сумеркам и различают очертания предметов в пространстве, мы начинаем понимать, насколько совершенен рассказ, как точно и верно в соответствии со своим видением Чехов выбрал одно, другое, третье, собрал их в единое целое, чтобы создать нечто новое.

Невозможно сказать «это комично» или «это трагично», так же как нельзя с полной уверенностью утверждать (поскольку нас учили, что короткие рассказы должны быть компактными), является ли это произведение, столь расплывчатое и незаконченное, вообще рассказом».